Отец тем временем ждал последнего сигнала к тому, уехать ему или нет из города на истоке реки из Озера. Его решение зависело от исхода важной битвы, которую вел с властями Цветан Горский относительно судьбы пути угрей. Да и при принятии окончательного решения надо было помнить о семье, о Матери и детях. Мама была вечным сейсмографом, регистрирующим изменение балканского рельефа отцовских мечтаний. Хотя ей было нелегко, она с невиданной терпеливостью и почтением слушала Отца, впитывая душой и разумом его идеи. Прекрасно чувствуя его сомнения, она вбирала в себя все, что только могла от него перенять, чтобы сохранить, расширить, проверить и дополнить в себе значение несказанного, тишины между ними. Ее душа была словно слита с его душой воедино. Между ними существовала невидимая нить — переход из одной души в другую. Этой нитью была их любовь, которая давала им силы выстоять и защитить семью от превратностей коварной судьбы.
Ягулче[1] Дримский, кто знает, почему его стали называть Ягулче: потому ли, что еще в пеленках извивался угрем, пытаясь освободиться из них и встать, сразу своими ногами пойти по жизни, или потому, что его крестный имел на то, чтобы дать ему такое имя, какую-то собственную причину, которую держал в секрете, — это осталось неясным навсегда!
Как бы то ни было, Ягулче звался Ягулче, и он привык к этому имени, А имя, чем взрослее он становился, подходило ему все больше и больше. Через все жизненные трудности, большие или маленькие, еще с детских лет он как-то проскальзывал, успешно продвигаясь вперед. Как ему это удавалось, никто не знал. Он всегда оставался верным своему имени. Ягулче Дримский ловко приспособился к временам болгарского, итальянского, немецкого фашизма, увильнул от проблем и при сталинизме. Он всегда соответствовал своему имени.
Когда взошло солнце свободы на приозерной земле, ему и тогда не стало хуже, не лез он на яркий солнечный свет, но был где-то рядом, вел себя так, чтобы не остаться совсем не замеченным, но и не высовывался сверх меры. Был ни в тени, ни на солнце. И уж никак не был в первых рядах борцов с фашизмом. Когда же победили коммунисты, сначала он поклялся на верность Сталину, а потом и тем, кто храбро вытеснил из людских голов русского Вождя народов. Хотел он того или нет, Ягулче Дримский стал героем нового времени.
Он давно подумывал о том, чтобы, как только наступит свобода, поменять себе имя. Ягулче, эх, Ягулче, размышлял он, нет, с таким именем ему не будут верить! Будут подозревать в его намерениях недоброе. Так и останется он сомнительным и скользким, неискренним…
Тем не менее, Ягулче неплохо устроился и при новых властителях. Он пока откладывал изменение имени до момента, когда, как ожидал, он получит высокое место в партийной иерархии власти. И снова его мучил вопрос — как же он войдет в партийное руководство с именем Ягулче?! У него должно быть героическое имя, достойное нового времени. Он знал, что в который раз в партии будут его спрашивать, зачем крестный дал ему такое имя, о его классовой принадлежности, почему родители согласились с таким именем. В какой-то момент он твердо решил поменять себе имя. В голове его вертелось несколько имен. Имен героев, первым среди них был Сталин со всеми производными от этого имени. Хотя в те времена Вождя называли по-разному, но как ни назови, все равно получалось Сталин. В результате Ягулче так и остался со своим именем. Лучше остаться Ягулче, решил он, чем иметь имя другого, да еще с неизвестно какой судьбой. Да, в конце-то концов, он просто привык к собственному имени Ягулче, и как ему прикажете быстро от него отвыкнуть?! А потом, когда Тито открестился от Сталина, и вчерашние братья стали заклятыми врагами, Ягулче был счастлив, уж так счастлив, что не поменял имя. А был бы он Сталин? Ягулче должен был бороться, чтобы самому привыкнуть к родному имени и заставить сделать это других…
А жизнь на Балканах в те первые годы свободы и сталинизма была такой, какую заслужили себе люди. Текла себе жизнь здесь, на истоке реки из Озера, текла в ногу с новым временем. А Ягулче Дримский бился зато, чтобы выплыть из воды и оставаться на суше как можно дольше. Уж как он орал на первых послевоенных митингах, выступая против домашних врагов и их недавних приспешников, против спекулянтов, против крестьян, не хотевших отдавать свою землю и добровольно вступать в колхозы, против всех, кто новым руководителям был не по нраву.
После того, как Ягулче Дримский прославился рьяным исполнением задач, поставленных властью в городе на реке, вытекающей из Озера, местное начальство, с согласия сверху, доверило ему историческую миссию — руководить не только людьми, но и водами реки, водами всех притоков, которые вливались в реку и Озеро.
