Похоже, эта необыкновенная девочка умела читать мои мысли и разбудила мать, потому что в этот момент Альба открыла глаза. Медленно, словно возвращаясь из небытия.
— Доброе утро, Альба. Как себя чувствуешь? — Признаюсь, эту фразу я долго репетировал.
— Шесть слов. Ты сказал шесть слов. — Она улыбнулась, несмотря на усталость, написанную на лице, и мешки под глазами.
— Дай мне еще месяц, и я… произнесу целую речь.
Альба засмеялась, но я не хотел, чтобы она смеялась. К этому я пока не был готов. Теперь предстояло самое трудное. Я хотел поговорить с ней устно, без блокнота. Всю ночь я готовил нужные фразы. Короткие, емкие, самые важные, которые остаются в памяти до глубокой старости.
— Комиссар знает, — сообщил я.
— Что знает?
— Он приходил вчера вечером.
— И что он знает? — настаивала она.
— Что вы с Нанчо уже практически разошлись, и мы с тобой были вместе.
Альба задумалась. Фраза получилась не очень, я и сам это понимал, но на большее я пока был не способен.
— Зачем? Зачем ты ему сказал?
— Я сказал, что ребенок мой, что у меня нет никаких сомнений.
Альба посмотрела на свой живот, словно разговаривала не со мной, а с девочкой, а меня исключили из этого телепатического диалога.
— Ты сделал это для нее, — сказала она наконец.
— На работе сомневаются, Альба. Никто не должен думать, что…
— Что это дочь Нанчо.
— Это очень тяжелое бремя, ребенок такого не заслуживает.
— Надо же, ты ее защищаешь… Не знаешь, твоя ли она дочь, и все равно защищаешь…
— Позволь мне это сделать. Ты и я… Ты сама должна решить, существуем ли мы вместе — ты и я. И позволь мне взять на себя остальное.
— Итак, мы всем расскажем, что я уже рассталась с Нанчо, что мы с тобой в августе были вместе и ребенок может быть только от тебя.
— Да, и это будет единственная версия. Всегда. Без колебаний. — Я повторял эти слова как мантру. Мы должны держаться за эту версию вместе всю жизнь. Две жизни. Ее и мою.
— А что, если девочка похожа на Нанчо?
— Пусть. Он был славным парнем, когда не убивал, — вырвалось у меня.
Альба посмотрела на меня так, словно собиралась вонзить в меня иголку, соединенную с капельницей. А потом рассмеялась. Рассмеялась от души.
— Ты прав, он действительно был славным парнем. Особенно после всего того, что сделал.
Я тоже засмеялся, но мысленно попросил у Мартины прощения за это кощунство. И все же мы обязаны были посмеяться над этим, смириться с ситуацией, быть сильнее обстоятельств, которые вот-вот должны были на нас обрушиться.
Хотя эфемерного единодушия было недостаточно. Я потянулся к Альбе, словно желая придать ей силы, но она убрала руку.
— Унаи, что касается нас с тобой… Я пока не могу дать тебе ответ. Сейчас для меня важнее другое. Я должна набраться сил к тому времени, когда попрошу выписку и вернусь к работе. Хочу самостоятельно справиться с тем, что ждет меня в участке. А потом я приму решение про нас с тобой, хорошо?
«Что ж, звучит оптимистично», — подумал я.
— Конечно. Можно я зайду к тебе днем? — спросил я перед уходом.
— Ты можешь видеть свою дочь в любое время, Унаи. Приходи, когда захочешь.
Одной этой фразы было достаточно, чтобы во вселенной стало светлее.
Я вышел в коридор и увидел Ньевес, которая ждала меня, прислонившись к стене.
— Идем, Унаи. Я провожу тебя до дверей.
— Конечно, — ответил я.
Какой-то пациент в металлических ходунках на колесиках искоса поглядывал на нас. Непонятно, кого из нас двоих он узнал — Кракена или бывшую актрису.
Ньевес делала вид, что ничего не замечает, я ей подыгрывал.
Мы шагали вдвоем, обходя больных и санитаров в белых бахилах, до самых входных дверей. Вышли на улицу и пересекли парковку. Мимо проезжали машины; их водители, защищенные кабиной от промозглого утреннего холода, сосредоточенно размышляли о делах, которые сулил предстоящий рабочий день.
Я наблюдал за ними без зависти: скоро я тоже стану одним из них.
— Я восхищаюсь ею, — не удержалась Ньевес.
— Что?
— Восхищаюсь Альбой.
«Вы даже не представляете, как восхищаюсь Альбой я…» — хотелось сказать мне, но я удержался.
— Меня всегда поражала ее зрелость, ее сила. Можешь себе представить, каково это — иметь дочь, которая никогда ни на что не жаловалась?
Я улыбнулся. Это было очень похоже на Альбу: не жаловаться никогда и ни на что.
— Из всего, что я когда-либо делала в жизни, она — мой лучший результат, лучшее мое произведение. Она не сломается. Эта беременность, какой бы тяжелой она ни была, ее не сломает. Она знает, что такое потери. Куда страшнее обнимать мертвого ребенка. Она приняла решение. Ты кажешься мне хорошим человеком, и я не собираюсь просить тебя, чтобы ты не обижал мою дочь. Это ваши дела. Альба сама позаботится о том, чтобы ты ее не ранил.
— Я знаю.
