— Об одном прошу: не обижай мою внучку. Если ты будешь с ними рядом, если Альба тебе позволит, будь настоящим отцом. Всегда. Если она, или ты, или оба решите, что ты не будешь отцом, оставь их в покое, не вмешивайся, не влезай в жизнь моей внучки; ты можешь все испортить. Я пока не знаю, будет ли она сильной, как Альба, или слабой, как ее дед, или жадной, как прадед. Может, окажется психопаткой, если ее отец все-таки Нанчо. Этого я не знаю, но точно знаю, что с отцом, который то появляется, то исчезает, девочка будет страдать так же, как страдали все мы. Я всего лишь хочу сказать, что вы с Альбой должны четко осознавать роль, которую намерены играть в жизни моей внучки еще до того дня, как она появится на свет. Подтверждение отцовства — это не просто бумажка, Унаи. Не заблуждайся, как многие отцы и матери. Именно сейчас ты должен решить, кем будешь в жизни ребенка. С этого момента вы с Альбой не просто пара, не двое независимых взрослых. Теперь речь идет о семье, и на карту поставлена жизнь моей внучки.
— Надеюсь, Альба будет не против, Нье… Ньевес. Я хочу, чтобы у моей дочери был настоящий отец.
Казалось, мой ответ удовлетворил Ньевес, а может, ее убедила решимость моего взгляда. Я был без маски, я был перед ней безоружен, и меня не волновало, что она видит меня таким, каков я есть. Мою нервозность, мои убогие речевые способности. Да, я не был идеалом, но, несмотря ни на что, чувствовал, что могу быть хорошим отцом.
Мы попрощались, дважды чмокнув друг друга в щеку. Ньевес поднялась по лестнице, чтобы исчезнуть в больничном вестибюле.
— Я вернусь днем. Предупреди меня, если… если что-то понадобится, — сказал я ей, прежде чем мы попрощались.
Ньевес махнула рукой, что означало «ничего не нужно, не беспокойся».
— Унаи… еще кое-что, между нами лично, — сказала она, прежде чем уйти.
— Что?
— Я была бы очень рада, если б ты был отцом моей внучки.
— Спа… спа… спасибо, Ньевес, — обрадовался я.
Теперь я знал, откуда в Альбе взялись такие редкие человеческие качества.
9 декабря 2016 года, пятница
Было семь часов вечера, и лило как из ведра. Спасаясь от дождя, я в два прыжка достиг подъезда, где принимала мой логопед, и поднялся на нужный этаж. Волосы и плечи у меня были мокрыми. Ничего страшного, скоро все высохнет, подумал я, хотя кабинет Беатрис Коррес еще не отапливался и вообще не был приспособлен для зимы, которая обещала быть суровой: обильные снегопады, утренние морозы…
Мы повторили фразы из восьми слов. Беатрис еще раз напомнила, чтобы я как можно чаще использовал приложение, чтобы выражать мысли более складно и уверенно. Но, думаю, я продвигался быстрее, чем она ожидала. Никаких секретов у меня не было, кроме бешеного желания как можно скорее вернуться к нормальной жизни, что в среднем предполагало четыре-пять ежедневных часов самостоятельной работы.
Моя квартира стала моим личным боксерским рингом. Лень, перемены настроения и умственная усталость были моими обычными соперниками. С каждым днем я узнавал их все лучше, с каждым днем мои мышцы получали все больше нагрузки, с каждым днем я отбивал очередной удар, выигрывая скромную битву. Ключевыми словами здесь были «каждый день».
К Беатрис я пришел в восемь. Вскоре стемнело; капли дождя летели по диагонали и яростно ударялись в приоткрытое окно. Иногда начиналась настоящая буря, как будто небеса вот-вот рухнут на Виторию; но, к счастью, это длилось недолго, и вскоре тьма прояснилась.
— Время вышло, Унаи. Хватит на сегодня. Если так будет продолжаться, в ближайшее время я останусь без пациента, — улыбалась Беатрис.
Она надела свою шубку цвета индиго, взяла зонтик, отлично сочетавшийся с синими туфлями, и мы спустились на улицу.
Я не ожидал увидеть то, что увидел, и почувствовал такую нежность, что снова обрел веру в человечество.
На улице Сан-Антонио прямо перед подъездом нас ждал мой бедный брат Герман. Промокнув насквозь, он все-таки защитил то, что осталось от букета цветов, который еще недавно наверняка был нарядным и дорогим.
Я заметил, что из соседнего мусорного бака выглядывает знакомый зонтик. Прутья были сломаны: буря не пожалела ни романтических чаяний моего брата, ни его робкого ухаживания.
— Что ты тут делаешь? — спросил я вслух.
Это был один из дежурных вопросов, которые я отрабатывал с Беатрис до посинения, поэтому получилось неплохо.
Герман кашлянул и выпрямился; для него было важно выглядеть достойно, я прочитал это в его умоляющих глазах.
— Я хотел поблагодарить нашего доктора за то, что он сделал для моего брата. Беатрис, завтра я принесу букет в более приличном состоянии, и…
— Надо было позвонить и подняться, Герман, — перебила она, подавшись вперед и взяв промокший букет. — Спасибо за подарок.
— Я не хотел мешать занятиям. Это самое важное и… короче, самое важное.
Беатрис смотрела на Германа с бесконечной признательностью; думаю, она была очень тронута. Герман промок насквозь, до бумажника, и его короткие толстые пальцы, сморщенные и влажные, как у старика, побелели от холода.
