— Хорошо. Старуху отведи в какой-нибудь дом обогреться. Это сумасшедшая немка из колонисток. Пускай идет куда хочет.
— А может, только прикидывается?
— Нет,— улыбнулся Костюченко.— Она действительно сумасшедшая. Нам рассказывали о ней в районе. Ее, видишь ли, немцы не захотели взять с собой.
В это время старуха с жаром заговорила, рванулась к двери и подняла кверху высохшую жилистую руку.
— Что она бормочет? — спросил Храпов у Костюченко, знавшего немецкий язык.
— Сыны, говорит, мои идут. Пойду встречать своих сынов…
Тимко вышел во двор и направился к своим. Выбежал Марко и, ни слова не говоря, кинулся в сад. Его долго не было. Потом пришел, лег рядом с Ахметкой.
— Почему не спишь, сюда-туда ходишь? — рассердился Ахметка.— Чушка объелся? А?
— Тебе бы такое,— с сердцем ответил Марко и заохал.— Ты где пропадал целую ночь? — спросил он Тимка.— И не поужинал…
— Тебя в саду сторожил,— усмехнулся Тимко.
— Тебе смех, а мне… Ох ты ж, горюшко…— И Марко снова выбежал из дома, как на пожар.
Из немецкой колонии выступили на рассвете. Туман рассеялся, небо на востоке порозовело. После отдыха люди стали бодрее и дружно месили ногами грязь. У каждого за спиной болтался тяжелый мешок. Прокопчук — шапка на затылке, шинель расстегнута — мелет и мелет всю дорогу: одно закончит, другое начнет.
— Вот, пан товарищ комиссар, если хотите, расскажу, как было,— начинает он, протискиваясь вперед.
— Товарищ, без «пана»,— поправляет его Костюченко и улыбается.
— А, так, так. Что же, когда залез мне этот пан в душу,— чтоб его чума схватила. Никак из головы не могу выкинуть.
Солнце пробилось сквозь туман, согревало землю, и она слегка дымилась; дороги подсыхали, было легче идти. На холмах маячили какие-то фигуры, и, подойдя ближе, мобилизованные увидели, что это бойцы роют окопы. Желтые кучки свежей глины вырастали на стерне. В стороне горел костер. На лопате, лежавшей на пустых пулеметных коробках, был подвешен котелок. Пожилой, заросший щетиной боец подкладывал в огонь сухие сосновые щепки, кашеварил.
— Братцы, нет ли у кого махорочки на закурку? — спросил он, вытирая красные руки о штаны.
— У задних спрашивай, там народ побогаче,— ответили ему из рядов.
— Что за часть? — спросил Храпов, подъехав на коне.
— Вот, роем,— указал боец на окопы и сердито насупился.— Каждый раз одно и то же. Вымахаешь окоп по шею, всю ночь рубаха не просыхает, а утром команда: «Отступать». Сматывай, значит, удочки. Так что ж, найдется у кого закурить или нет?
Прокопчук шагнул вперед, развязал кисет из свиного пузыря.
— Где такой достал? — засмеялся боец, любуясь кисетом.
— Закуривай, когда дают. Чего расспрашивать.
Люди поснимали с плеч торбы, расположившись на короткий отдых. Вдруг кто-то крикнул: «Воздух!». Одни попадали на землю, другие попрыгали в окопы. Тревога оказалась ложной. Два немецких «мессера» прошли стороной, оставляя за собой металлический звон.
— Погоди, погоди,— кулаком погрозил им вслед Прокопчук.— Ухватят когда-нибудь за хвост, не вырвешься.
Все засмеялись. Прокопчук снял с плеча торбу, развязал ее, вынул кусок сала, приговаривая, как на свадьбе:
— Кушайте, добрые люди, угощайтесь. От доброго кабанчика сало. А может, кто курятины желает, так и это найдется. А ну, Марко, угощай людей на здоровье.
Бойцы вылезли из окопов, дружно набросились на угощенье, обсасывали куриные косточки. Марко с тревогой поглядывал на торбу, которая быстро уменьшалась в объеме.
«Свое сало в торбе держит, а мою курятину едят, аж за ушами трещит. Щедрый на чужое, а своего небось не раздает. Плакали мои припасы».
Передохнув, двинулись дальше. Всю дорогу Марко ощупывал пустую торбу, ругал Прокопчука:
— Мои припасы пораздавал, а свои, видишь ли, нет. Какой хитрый.
— А разве мы с тобой в голодный край идем? К людям идем,— улыбался Прокопчук.
— Болтай больше. Язык у тебя здорово привешен.
Вечером проходили через Старобельск. По улицам двигались войска, обозы эвакуированных, команды, догонявшие свои части; в переулках бродили коровы, лошади, ветер не мог развеять запаха навоза и мочи. Утром городок бомбили. Под ногами хрустело стекло, окна зияли черными провалами, а на окраине городка, посреди дороги, стоял трактор, увязший в глине по самый радиатор. Возле него — два тракториста в ватных штанах и фуфайках, лица в грязи. Они просят проезжих и прохожих:
— Помогите вытащить. Не пропадать же технике.
— Чтоб вытащить, быки нужны. А где их возьмешь,— отвечают им люди, поглощенные своими заботами.
Дорога поднимается в гору. Кто-то из хлопцев говорит:
— Вон за этими хатами уже Россия начинается.
