«Я добра,— говорила земля.— Я всех рождаю и всех принимаю на вечное упокоение. А почему вы, люди, так жестоки?» — «Потому что тебя никак не поделим…» — «Да ведь я безгранична. Зачем же меня делить?» — «Но ты лукава, ты служишь всем — и врагам и друзьям. Поглоти врагов, тех, что идут на нас, и мы снова будем тебя пахать и засевать, и все осколки извлечем из твоего тела, чтобы оно не страдало от боли».— «Я убивать не умею. Я могу только принимать уже мертвых».— «А мы дадим их тебе много, только принимай. Ведь ты — наша, и мы не хотим, чтобы ты стала чужою. Вон как ты пахнешь печеным хлебом. Я пахал тебя и засевал. Только ты мне ответь, потому что ты наивысший судия: обижал ли я тебя когда-нибудь?» — «Нет. Ты всегда был добр ко мне, согревал меня своим дыханием и всеми горестями и радостями делился со мною. Нет, ты меня не обижал».— «Тогда отчего обижают меня люди?» — «Оттого, что еще не знаешь, как за правду стоять. Пойдешь за правдой — никто тебя не обидит».— «А правда есть на свете?» — «Есть».— «Где же она?» — «В честных сердцах. У твоих братьев в зеленых гимнастерках, у тех, что припадают ко мне, когда их настигнет пуля, и обжигают мою душу предсмертным вздохом. У них истиннейшая правда. Верь мне, ибо я ведаю все».— «Я найду свою долю. Спасибо тебе, земля».
Тимко поднял голову и открыл глаза. Костер уже погас. От сарая тянуло соломенной прелью. В селе лаяли собаки на черные тени хат. Звездная пыль оседала на утрамбованную санями дорогу. Тимко поднялся и пошел к себе на квартиру. Войдя в избу, увидел чеченцев, которые искали место, чтобы улечься спать. Посреди горницы на соломе лежали Марко, Прокопчук и Ахметка. Возле печки — блатные Тоська и Гошка. Чеченец по имени Элдар споткнулся и нечаянно наступил Тоське на ногу.
— Ты куда прешься, бараний курдюк? — закричал тот и набросился на Тимка: — Это ты, чертов вахлак, притащил сюда гололобых?
— Не тебе одному в тепле спать,— ответил Тимко, давая место Элдару.
— Проваливай живо, падаль, сука.
Тимко и чеченцы спокойно укладывались. Один только Элдар сидел, тревожно поглядывая то на Тимка, то на двух босяков у печки. Он чувствовал, что эти люди недоброжелательно настроены к его кунаку, но не знал, как защитить его. Тимко разделся и лег возле Марка.
— Тут самим тесно, а ты еще татар привел,— шептал на ухо Марко.
— Заткнись.
— Еще зарежут ночью. Если не татары, так урки. Уже грозились. У обоих ножи — хоть кабана режь. Сдружился. Ты, куда ни ткнешься, обязательно чего-нибудь отчубучишь.
— Молчи, говорю…
Марко затих, но из угла возле печки зашептали:
— Эй, ты, мурло, залепить тебе блямбу? Мы деревню бьем, паспортов не спрашиваем.
Тоська подошел к Марку и сыпанул ему в глаза пеплу. Элдар вскочил, словно очумелый пес, норовящий сорваться с привязи.
Тимко набрал в кружку воды, повел Марка к лохани.
— Щемит? — спросил он, подавляя в голосе дрожь.
— Режет, больно смотреть.
Тимко поставил кружку на лавку, подошел к печке.
— А ну, убирайтесь отсюда!
— Мальчик, пососи пальчик,— услышал наглый ответ.
Тимко сгреб обеими руками тельняшку, рванул к себе и, не давая хлопцу опомниться, шибанул в двери. Гошка вякнул уже где-то в сенях. Тоська пошарил рукой по тряпью, сверкнул финкой. Ее ловким ударом выбил Элдар. Он радостно взвизгнул и бросился на Тоську, сжимая в руке кинжал. Тимко перехватил руку Элдара, и лезвие черкануло по печке, выписав кривой след. Тоська стоял в углу бледный, челюсть у него дрожала.
— Ну? — тяжело дышал Тимко.
Тоська вышел, грохнув дверью.
— О боже, что же теперь будет? — захныкала хозяйка.
— Ничего не будет — охолонутся на морозе, и делу конец. Теперь будут знать, как дебоширить. Дрянь они, босяки. Чужим трудом живут, как паразиты. Да еще на голову лезут.
Чеченцы, разомлев от тепла, быстро уснули. Тимко тоже задремал. Вдруг за окном зашуршало и кто-то заскулил загробным голосом:
— Хоть манатки выбросьте, жлобы.
Тимко сгреб их тряпье и швырнул во двор. Лишь после этого крепко уснул.
— Павло, ну до каких пор ты будешь дрыхнуть, лежебока проклятый? — кричала Явдоха, заглядывая на печь, откуда торчали босые ножищи.— Господи милосердный и праведный! За какие грехи наградил ты меня этим сокровищем? — причитала она, управляясь по хозяйству и время от времени прислушиваясь к бульканью на печи: там словно кто-то наливал и тотчас же выливал воду из тыквы. Явдоха вздохнула и принялась мыть посуду. Была она сухой, болезненной женщиной с желтым измученным лицом и темными, когда-то красивыми глазами. Губы у нее были синие, чуть ли не черные. Почти всегда у Явдохи что-нибудь болело, и она вечно охала, приговаривая: «И за что я так мучаюсь? Где моя смерть ходит? Отчего она меня не задушит?»
