Тимко глянул на хаты, и на него повеяло чем-то родным. У порога на колышке — глиняный кувшин, металлическая блестящая цедилка, из трубы — соломенный дым, и Тимку мерещится далекая Трояновка. Мать уже подоила корову, на столе дымится глиняная миска с галушками. Два мордастых немца входят в хату, срывают фотографию Федота, которая висит между рушниками, разбивают прикладами миску на столе, выводят из сарая корову и тащат ее за веревку со двора. От этих мыслей полымем занимается душа Тимка, он оглядывается снова, но образ матери отдаляется, тускнеет, и его поглощает вечерняя мгла.
Трое суток колесили по Воронежской области. Наконец остановились в большом селе, неподалеку от Богучара. Тимко с товарищами устроился на квартиру к одной еще не старой женщине, которая жила с двумя детьми и отцом, на удивление словоохотливым стариканом. Он всегда сидел в углу за печью, разложив перед собой нехитрое свое имущество: ножницы, цыганскую иглу, нитки и куски овчины — мастерил внукам теплую одежку.
Хлопцы видели, как трудно живется хозяйке, и сообща решили помочь ей. Срубили старый осокорь, привезли во двор, и Тимко с Прокопчуком распиливали его, а Марко с Ахметкой рубили. Женщина не знала, как отблагодарить хлопцев, бегала то в избу, то в погреб, готовила работничкам ужин. Марко сообщил, что на обед картошка «в мундирах» и квашеная капуста с подсолнечным маслом. Прокопчук предсказывал, что будет и бутылка самогону.
Но все обернулось иначе. Под вечер затарахтели на улицах подводы, зашныряли по дворам какие-то люди. Прибежал запыхавшийся Марко — шапка на затылке, рыжий чуб прилип ко лбу.
— Арестованных пригнали! Полное село. Не то турки с ними, не то еще какие-то. В кудлатых шапках.
— Какие турки? Что ты мелешь? — допытывался Тимко, зная привычку Марка все преувеличивать.
— А вон глянь, сюда идут.
Во двор вошли несколько человек. На головах — мохнатые шапки, на спинах — овечьи шкуры мехом наружу, на ногах — постолы из сыромятной кожи, задубели, стучат, как деревянные. Лица худощавые, горбоносые, с черными диковатыми глазами. Они, видно, хотели занять квартиру, но Ахметка выбежал вперед, замахал руками и быстро что-то проговорил. Они сразу повернули и пошли со двора.
— Кто это такие? — спросил Тимко.
— Да чеченцы.
Едва те ушли, как прибежал вестовой от Храпова, крикнул из-за плетня:
— Выходи на площадь. Строиться.
Хлопцы кинулись в хату, вещевые мешки на плечи — и айда. Хозяйка растерянно вслед:
— Никак выступаете? А я картошечки наварила…
На площади выкрики команд. Серая, оборванная, разношерстная толпа — человек пятьсот — выстроилась квадратом. Картузы, лохматые папахи, пилотки с опущенными на уши бортами, шинели, кожанки, фуфайки, из которых клочьями вылезает вата, кожухи, бешметы, зипуны, сапоги, валенки, постолы, брезентовые башмаки, обмотанные тряпками ноги в калошах. Лица небритые, немытые, изнуренные долгими переходами и недоеданием. Люди шевелят лопатками — заедают вши. Перед строем носятся милиционеры в коротких кожушках и валенках. Лица красные от мороза.
— Ррр-ав-ня-яяя-йсь!
— Сми-ирна-а-а-а!
Серый квадрат замирает. На бугре стоит человек с обвисшими плечами, в расстегнутом полушубке, нос мясистый, лицо фиолетовое, глаза маленькие, сонные. К нему подбегают милиционеры, рапортуют, он поднимает рукавицу, но всякий раз опускает ее, не донеся до виска. Рядом стоят комиссар Костюченко и лейтенант Храпов. Оба в длинных артиллерийских шинелях, выбритые, подтянутые, чистые. Румяный Костюченко улыбается, обнажая крепкие зубы. Тимко не сводит с него глаз.
«Какой он хороший, наш комиссар. Вот такие в гражданскую войну полки водили на беляков. Как он спокойно что-то говорит этому милиционеру, а тот сердито смотрит на него. Почему? Думает, если милиционер, так ему все можно»,— размышляет Тимко.
— Смирна-ааа!
Тимко вытягивается в струнку.
«Гляньте же, товарищ комиссар, как я стою. Это я перед вами так, а до милиционеров мне дела нет».
Костюченко как раз в этот момент повернул голову, скользнул взглядом по левому флангу, где стояла его команда.
«Заметил, увидел»,— Тимко еще выше поднял свое радостное, улыбающееся лицо с черными, сияющими глазами.
Милиционер, проходивший мимо, повернул к нему голову на крепкой шее:
— Ты чего зубы скалишь? Стоять смирно!
«Я тебе не подчиняюсь, вон мои командиры стоят. Не тебе чета»,— мысленно подтрунивает над ним Тимко.
— Товарищи,— начал комиссар, выступив вперед.— Товарищи! Вот мы и передали вас той части, которую так долго искали. Служите честно трудовому народу.— Он приложил руку к козырьку и отступил назад.
«Что же это? Как же это так?» — будто молотом застучало в груди Тимка.
«Товарищ комиссар, как же это? Почему?» — спрашивал он мысленно, но комиссар уже не глядел в их сторону, он их уже сдал и разговаривал с Храповым о чем-то другом.
«Что это? Куда мы? Кто вы такие?» — в отчаянии оглядывался Тимко по сторонам.
— Кто вы такие? — приставал он к низенькому человечку в зипуне и лаптях, который стоял сгорбясь и переминался с ноги на ногу.
— Неблагонадежные, милок, неблагонадежные. Ты по какой статье судился?
