— Я честный. Я не судился. За что же меня сюда? — закричал Тимко.— Вы, может, воры, грабители. А меня за что? Я — честный.
— Цыц, сопляк, не ори. Это тебе не у мамки за пазухой. Тут тебя живо обработают,— послышался чей-то густой бас.
Тимко рванулся на голос. Марко схватил его за рукав:
— Не связывайся с ними. Что ж теперь поделаешь? Попал к воронам — по-вороньи и каркай.
— Не буду каркать, не буду.
— Разойдись! — прозвучала команда, и люди, окоченевшие за два часа стояния, побежали в теплые избы. Заскрипели ворота, залаяли собаки. Забухали по мерзлой глине сапоги, застучали постолы. Человеческие голоса тонули в топоте шагов.
Чеченцы гурьбой бродили от дома к дому. То здесь, то там слышалась их быстрая гортанная речь.
Тимко вернулся на свою квартиру, куда кроме старых постояльцев пришли еще двое — молодые парни подозрительного вида, наверное из уголовников.
Одного из них звали Гошка, второго Тоська. Гошка в матросской тельняшке. Тоська — в зеленой шерстяной женской кофте. Войдя в избу, они загнали старого хозяина на печь и заняли самое теплое место — возле грубки. Тимка оглядели с головы до ног, с особенным интересом остановившись на добротных сапогах и теплом кожушке.
— Ты что, тоже здесь живешь?
Тимко не ответил, сел в уголке на соломе и даже не подошел к столу, где дымилась в чугуне картошка, которую хозяйка сварила для дровоколов. Зато Гошка и Тоська подсели к столу первыми и пододвинули к себе чугун. Марко, видя, что Тимко не ест, положил в подол рубашки несколько картофелин, хотел ему отнести. Гошка схватил его за рукав. Скуластое лицо его расплылось в усмешке.
— Ты, парень, видать, фартовый… А ну, положь назад.
— Эге ж. Так тебе и положу. Мы целый день дрова рубили, а они за нас жрать будут.
Гошка моргнул Тоське. Тот снизу ударил Марка по рукам. Горячая картошка взлетела и обожгла ему лицо. Марко сел на лавку и прикрыл глаза руками.
— Ты плохой человек. Зачем так делать? — нахмурился Ахметка.
— Молчи, свиное ухо.
Тоська вынул финку с белой костяной ручкой и ловко всадил ее острым концом в доску стола.
Тимко оделся и вышел из избы. В разгоряченное лицо дохнуло морозом. На небе звезды — словно кусочки зеленого льда. В проулках темь, тишина. Пошел напрямик через огороды и задворки, спотыкаясь о комья глины. Возле развалившегося сарая горел огонь, на землю ложились длинные тени в мохнатых папахах. Тимко догадался: это сидят чеченцы. Оттуда доносился тихий, монотонный речитатив, и трудно было разобрать, поет ли кто или плачет. Тимко обошел чеченцев и отворил дверь в избу, стоявшую среди огорода, чуть поодаль. Все военное начальство ужинало. Увидев Тимка, удивленно переглянулись, словно спрашивая друг друга: «Зачем он сюда пришел?»
— Извините. Это ко мне,— поднялся комиссар из-за стола.— Ну, что скажешь?
Тимко стоял молча. Он не в силах был произнести ни слова, только черные брови взметнулись и замерли вразлет.
Костюченко прошел с ним в соседнее помещение, где было совсем темно, лишь из двери падал отсвет на пол и на стены.
— Товарищ комиссар, за что меня?
Тимко замолк, чувствуя, как что-то сжимает ему горло и не дает говорить.
— За то, что ты прятал Северина Джмелика,— ответил Костюченко.
— Но ведь он клялся, что ни в чем не виноват. Как же я мог невинного товарища…
— Запомни, Тимко,— перебил Костюченко.— Сельских вечерок да гулянок мало, чтобы называться товарищами. Нынче, парень, весь мир закружился, и, чтобы выйти честным из этого водоворота, нужно смотреть, внимательно смотреть, что вокруг происходит. Знаешь, Котляревский, твой земляк, писал: «Где общее добро в упадке — забудь отца, родную мать». Помнишь, посылал я тебя с пистолетом в степь. Это было испытанием. Удрал бы ты с ним — к стенке меня поставили бы, не поглядели, что комиссар. А я верил в тебя и сейчас верю. Но помочь пока не могу. Не обижайся, что тебя в трудовую армию запровадили, пойми: оружие — оно в обе стороны стреляет… Потерпи. Видишь, какая каша заварилась? Тут каждый человек должен найти свое место.
Тимко молча пожал руку комиссару и вышел из избы. Когда он проходил мимо развалившегося сарая, чеченцев уже не было. На том месте, где они сидели, дотлевал костер. Под морозным ночным небом он казался горстью звездочек, которые кто-то сгреб в пирамидку. Тут еще пахло овечьими бурками и распаренными постолами. Тимко сел у костра, скрестив руки на коленях, положив на них подбородок, и засмотрелся на стальную окалину пепла, под которой тлели отшлифованные морозом угольки.
Он долго сидел так, чувствуя теплое дыхание угасающего костра, пьянящий запах снега и земли, и земля эта пахла так же, как там, дома, когда он однажды, на охоте, разжигал костер в глухой степи, и смеялся, и радовался, и любовался заснеженной степью, и шутил с товарищами, и посмеивался над Марком, который подстрелил кота вместо зайца. Но тогда земля была для него бесценным сокровищем, которым он дышал, которым жил,— теперь же она стала его печалью, и вот они были вдвоем под высокими звездами и разговаривали друг с другом.
