Онька вынул дымящийся патрон, понюхал его, повертел в пальцах, прикидывая в уме, не пригодится ли в хозяйстве (но ему пришло в голову, что не такое нынче время, чтобы с патрончиком играть), и, размахнувшись, швырнул гильзу в подсолнухи.
— Батько! — крикнул Гаврило и показал рукой на дорогу.
Над Вишневой балкой курилась пыль, из нее вырвалось несколько черных точек, которые быстро двигались к Трояновке.
Гаврило побледнел, натянул вожжи, остановил арбу. Старик засунул карабин под солому, всплеснул руками:
— Вот и набрали овса. Поворачивай на Трояновку.
Гаврило задергал вожжами, пытаясь развернуть арбу.
— Выкиньте винтовку. Найдут — на месте застрелят.
Онька засуетился, но было уже поздно: немцы могли заметить возню. Онька брякнулся на солому и замер — что будет, то будет.
Немцы приближались. Уже отчетливо были видны их запыленные лица. Ехали по два: один за рулем мотоцикла, второй — в коляске. Взметнув рыжий хвост пыли, остановились. Двое подошли к арбе — растрепанные, в мундирах цвета прелого сена, рукава закатаны до локтей.
— Ты стрелял? — спросил один из них.
Гаврило не понял вопроса. Немец прищурился и ткнул в Гаврилу пальцем:
— Ты паф-паф?
Немец, побагровев от злости, лез на Гаврилу с автоматом, толкал дулом, и глаза его становились все злее.
— Во ист дайн гевер? [4] А? — кричал он.
Онька, услышав слово «гевер», понял, в чем дело, махнул рукой в степь. Немец крикнул Оньке: «Вег» [5],— и полез на арбу.
«Все,— похолодел Гаврило.— Прыгнуть в подсолнухи и бежать? А куда бежать с хромой ногой? Нет, пускай уж обоих убивают». Страх перед смертью сковал его.
Немец залез на арбу, потоптался на соломе, закатил Оньке оплеуху — аж трубка вылетела из зубов, и направился к мотоциклу.
Гаврило и Онька опомнились только тогда, когда мотоциклы с немцами отъехали уже далеко и скрылись в клубах пыли.
— Господи, святой Пантелеймон, спаситель наш…
Усы у старика дрожали. Он провел рукавом латаной сорочки по глазам, пошарил в соломе. Гаврило схватил его за руку, сказал слабым, прерывающимся от волнения голосом:
— Нет, батько, раз мы такое пережили, то давайте его сюда: теперь я уже не выброшу.
Он повернул кобылу на глухую дорогу. Сделал это поспешно, так как полтавским шляхом, по которому только что проехали мотоциклисты, уже двигалась огромная колонна машин. Гаврило свернул в Волоховскую балку. Дальше — лугами на Трояновку. В Дубине остановились. Гаврило взял карабин и, оглядевшись вокруг, направился к поляне, где темнели копны сена, сбил с одной «шапку», сунул карабин дулом вниз, потом положил «шапку» обратно, придавил ее пенечком для приметы.
За Ташанью — собачий лай, рев моторов, одиночные выстрелы, автоматные очереди.
— Уже в селе,— сказал Онька и перекрестился.
«Песочково,— с грустью подумал Гаврило, окидывая взглядом широкую луговину. Что-то больно отозвалось в его душе, заныло в сердце.— Когда приезжал Федот, мы тут сено косили. Давно ли это было? — думал он, глядя, как прозрачная вода шевелит белый песок в заливчике.— Были братья, а где они? Хоть кричи, хоть зови — ветер и голоса не донесет. Переполощет война людей, как вода песок».
— Гаврило, давай арбу поставим и кобылу спрячем,— сказал Онька, набивая трубку.— Лошадь добрая, отобрать могут.
— Вы от нее сами откажетесь.
Ульяна встретила их плачем и криками. Бедная женщина, видно, растерялась, губы у нее дрожали.
— Где вас черти носят? Уже десять раз прибегали с ружьями Джмелики, на сходку звали. А что я на этой сходке буду делать одна? Вы все же мужики.
— Не тарахти! — прикрикнул на нее Онька, которому в родной хате даже стены помогали, и он, казалось, не боялся никого на свете.— На какую сходку? Зачем?
— А ты у них спроси. Немцы чего-то говорить будут, что ли.
— Доставай чистую рубаху и штаны,— засуетился Онька.— Может, землю будут делить. Доставай, говорю, чего глаза вылупила?
— На смерть я тебе буду доставать! — крикнула Ульяна и вышла из хаты.
Гаврило понуро сидел на крыльце, подперев голову руками.
Онька выскочил в белой помятой рубахе и тесных штанах, в сапогах на босу ногу, простоволосый, лицо его светилось, как у пономаря в церкви.
— Буду добиваться, чтоб нарезали на Радковщине. Это наша отчина. Кроме как там, нигде не возьму,— топтался он возле Гаврилы.— Ульяна, вынеси палку и смушковую шапку.
Ульяна, плача, пошла в сени. Через минуту оттуда вылетели палка, свитка и шапка. Упали посреди двора.
— Кидаешь? — засверкал глазами Онька.— Так уважаешь хозяина?
Он схватил палку и бросился в сени, его удержал Гаврило:
— Остыньте немного.
Онька подпрыгнул по-петушиному, погрозил палкой:
— Я тебе, шельма, покажу, как хозяина почитать. Я тебе пропишу равноправие…
Сердито повернулся и, согнувшись, крысиным шажком побежал к воротам. За воротами переродился: спину разогнул, ноги выровнял, голову закинул назад, палку выставил вперед, шапка горой вздыбилась.
«Иди, они тебе прирежут. Отхватят как раз по самую репицу». Гаврило поднялся и хотел было идти к себе, но в эту минуту вышла мать.
— Сыну,— тихо всхлипнула она,— что ж это в нашей семье такое?
