Хома потянулся к хлебу, ожидая, что мясо с его рук сейчас полетит клочьями. Но собака была учтивой — отдала хлеб, села на задние лапы и вильнула хвостом. Хома нырнул в толпу, овчарка метнулась за ним и вцепилась зубами в штаны. «Хлебороб-собственник» был человек запасливый и надел на себя четыре пары штанов, да еще подштанники, так что собака, хоть и была из немецкого вермахта, не могла прокусить все штаны, а только била лапами Хому по спине, сдирая с него вышитую рубашку.
Солдатня ревела от хохота, офицер икал, наследники Горонецкого надели очки, надеясь, что собака вермахта примет их за людей цивилизованных и не тронет. Попы зашептали: «Внемли молитвам нашим», а Онька, спрятавшись за спину насупленного Иннокентия, ахал от изумления:
— Ну и разумный пес: штаны рвет, а ж… не трогает…
— Чистокровная овчарка,— заметил один из Горонецких, держа в руке, словно шпагу, резную палку.
Толпа молчала. Люди сгрудились еще теснее, еще ниже опустили головы. Только левое крыло оживленно шевелилось, оценивая происшедшее не как издевательство, а лишь как невинное развлечение немецких солдат.
Офицер скалил блестящие, хорошо вычищенные зубы. Он позвал собаку, бросил в слюнявую пасть плитку шоколада и похлопал ладонью по спине. Лицо его стало злым и хищным. Он заговорил:
— Немецкое командование освободило вас от коммунистов и жидов. За это вы должны служить ему верой и правдой, быть готовыми исполнить любое его распоряжение. Я, комендант Отто Штаубе, приказываю:
П е р в о е. Выдать всех коммунистов и их семьи.
В т о р о е. Сдать оружие.
Т р е т ь е. Не оказывать сопротивления немецким властям.
Ч е т в е р т о е. По селу ходить только до девяти часов вечера.
За нарушение приказа — расстрел. Все.
Приказ немецкого коменданта был выслушан в полной тишине. Даже на левом крыле не шевелились и стояли, втянув головы в плечи.
Комендант сунул в рот сигаретку, вынул маленький пистолет, щелкнул им в толпу. Она не отшатнулась, только левое крыло подалось назад. Он удивленно и презрительно глянул на тех, кто не дрогнул, и прикурил сигаретку от пистолетика.
— Какие просьбы будут к немецким органам власти? — спросил он, затянувшись дымом.
Толпа хмуро молчала. Левое крыло пришло в движение.
— Я прошу себе Данелевщину,— сказал один из наследников Горонецких, снимая очки и засовывая их в карман.
— Нет, я беру Данелевщину, а тебе принадлежит буерак,— выкрикнул другой, не снимая очков, и вышел вперед, оттеснив брата (они все делали друг другу наперекор: если один отращивал бороду, то другой брил ее).
— Придется вам, отче, податься в Ступкинский приход,— смиренно сказал поп в длинной хламиде, выкрашенной ученическими чернилами.
— А дули в зубы не хочешь?
— А мне кабы дали мою отчину, я ничего больше и не хотел бы,— подпрыгивал петушком Онька.— Кавунов было б, что навозу.
— Тебе отчины захотелось? — тряс возле него лоскутьями растерзанных пяти пар штанов «собственник-хлебороб».— А чей сын в Красной Армии командует?
— Я его туда кнутом не загонял,— ощетинился Онька, отпихивая хлебороба.
— Бей краснопузого! — закричали раскулаченные и схватили Оньку за полы.
Он оставил у них в руках свитку, выскочил из толпы.
— А что, разве я не имею права? — кричал он оттуда, размахивая руками.
Раскулаченные поперли на него целой оравой, засучивая на ходу рукава.
— Руих, швайн! [9] — крикнул комендант.— Чего они хотят? — спросил он у переводчика.
Тот пожал плечами. Он не настолько хорошо знал язык, чтобы из отдельных выкриков понять, что происходит и чего хотят эти дикари. Он закричал, что если сейчас же не будет установлен порядок, то господин комендант прикажет своим солдатам отлупить всех резиновыми дубинками. Эти слова отрезвляюще подействовали на левое крыло, оно тотчас утихомирилось и подалось немного назад.
Переводчик добавил:
— Становитесь в очередь и подходите к господину коменданту по одному.
Левое крыло снова оживилось. Желающие подойти к коменданту толкали друг друга и гомозились, как овцы в загоне.
— А что, разве я не имею права? — кричал уже где-то среди них Онька.
Два солдата, взяв в руки резиновые дубинки, стали по обе стороны ломаной очереди и принялись ровнять ее в линеечку.
Начали по одному подходить к коменданту, который сидел на стуле и курил.
Первыми подошли наследники Горонецких. Они тупо уставились на коменданта.
— Вас воллен зи? Ферфлюхте идиотен! [10] — закричал, багровея, комендант.
— Кабы нам земля…
— Вас? [11]
Переводчик понял одно слово «земля» и перевел коменданту.
— Гут,— сказал комендант и сделал рукой знак, чтобы они отошли в сторону.
Наследники поклонились и направились налево. Краги на их ногах поблескивали, как рыжие бока сытой кобылы. Оба вертели в руках резные палки с таким видом, словно их уже выбрали в рейхскомиссариат. Их охватило чувство смирения:
— Я уступаю тебе Данелевщину, а сам беру буерак.
— Ты хочешь, чтобы за болото я тебе отдал лес, за который в Бельгии будут платить миллионы?
— Ладно, тогда бросим жребий.
— А если докопаются, что мы не прямые наследники?
