Бедная женщина прижала фартук к глазам и зашлась таким плачем, каким плачут люди труда, когда им особенно тяжело: глаза сухи, а горло сдавливает так, что дух занимается, вот-вот задохнется. Черными руками в голубых веточках жил она расправила фартук на коленях. И тогда Гаврило увидел, как материнская слеза упала на указательный палец, крупная, тяжелая, как дождевая капля, и в груди у него захолонуло; он встал и пошел в хату.
Тех, кто шел на сходку без энтузиазма (таких было большинство), Джмелики подгоняли винтовками. Колхозные работяги, крикливая женская «команда», не раз бравшая Оксена в такой оборот, что он не знал, куда деваться; деды, которые, словно сговорясь, доказывали на колхозном собрании, что незаменимых кладовщиков нет и нужно их менять каждый год, чтобы не успевали научиться воровать, шли медленно, искоса поглядывая на немецких солдат: «Ишь, проклятые колбасники, ходят как у себя дома».
Тревога в селе увеличилась еще и оттого, что немецкие мотоциклисты-квартирмейстеры носились по улицам, подыскивая для офицеров уютные хаты. Жителей со всем скарбом выбрасывали из домов. Освобождалось жилье — немецкие дезинфекторы опрыскивали его какой-то желтой жидкостью, денщики заставляли жителей все мыть и чистить, а потом волокли в хату офицерские чемоданы, набитые награбленным добром. Немецкие солдаты были всюду. Те, что находились при обозе, водили к Ташани поить рослых, толстозадых лошадей рыжей масти. Солдаты ходили по-домашнему, в суконных тапках, парусиновых штанах и кремовых рубахах. Там же, у Ташани, стояла кухня, и повар в белом колпаке пропускал через мясорубку свежую телятину. Два солдата тащили в кусты телячью шкуру и так гоготали, что эхо раскатывалось над речкой.
Под вербами расположилось человек сто пехоты. Одни из них еще не успели переодеться, сидели в обычной походной форме, на траве кучей лежали зеленые ранцы, оружие, фляги с плоскими алюминиевыми кружечками. Некоторые солдаты брились, а некоторые, раздевшись до пояса, мылись в реке. Группа во главе с фельдфебелем стояла возле моста. Оттуда то и дело доносился громкий хохот. Это веселье было вызвано забавой, которую придумал фельдфебель: он швырял в воду мыло, и не успевал кусок достичь дна, как за ним кидались пятеро сельских мальчуганов и, ныряя, бултыхались, вырывая кусок друг у друга. Фельдфебель в подтяжках поверх сорочки вынимал из мешка мыло по одному куску, но не слишком часто: давал возможность ребятам поискать, а солдатам позабавиться.
— Эти маленькие дикари очень хорошо плавают,— сказал подошедший офицер в фуражке с высокой тульей и в блестящих, тщательно начищенных сапогах.
Солдаты, увидев офицера, вытянулись в струнку. Фельдфебель растерялся, понимая, что его застали за непохвальным занятием (в армии преследовалось расточительство, а он без надобности швырял в речку солдатское мыло), и вытянулся так, что подтяжки готовы были лопнуть. Но офицер не обратил на это внимания и, улыбаясь, смотрел на мальчуганов. Потом щелкнул пальцами и, не отрывая глаз от реки, не глядя на фельдфебеля, сделал знак, чтобы ему подали кусок мыла. Солдат подал мыло. Лейтенант сжал его в руке и приказал овчарке, которая сидела у его ног, прижав уши, быть начеку. Овчарка насторожилась, подалась вперед и, как только он бросил мыло, прыгнула в речку. Дети, увлеченные своей охотой, не заметили ее. Один из мальчиков оглянулся, что-то закричал, и все они, испугавшись, поплыли к берегу. Овчарка плавала быстрее и, очевидно, хорошо понимала приказания, которые отдавались ей по-немецки. Она плыла вдоль берега, чтобы не дать детям выйти из воды.
Мальчики поплыли обратно, на ту сторону, где хохотали немцы. Овчарка не пустила ребят и туда. Они посинели от холода, глаза их стали стеклянными, тонкие ручонки ослабевали. А с берега неслись хохот, крики, в воду летело мыло.
Юля увидела эту забаву. Лицо ее побледнело, и она закричала:
— Эй вы, солдафоны, что вы делаете?
Солдаты, копавшие под вербами ямы для маскировки машин, заметили ее.
— Ком, панинка, шляфен [6],— закричал один из них, голый до пояса.
Другой, белозубый, с тонкой сеточкой на голове, которая аккуратно стягивала его длинные, как лен, волосы, махал рукой:
— Айн кюсс, айне плитка чоколада. Я? [7]
Юля понимала грубость их намеков и видела, как смотрят они на нее, прищелкивая языками, но гордо несла свою вызывающе красивую голову.
Она открыла сумочку.
Отыскав желтенький патрончик помады, подкрасила губы, потом взяла платочек и стерла краску. «Для кого? Для чего?» — спросила она себя и, тряхнув волосами, зашагала к школе, где уже толпились трояновцы.
Толпа эта, вчерашние колхозники, была совсем иной, чем в те времена, когда здесь проходили большие собрания или митинги, когда кругом слышались смех, музыка, песни, когда, съехавшись с хуторов, мужики только и говорили: «Здорово, кум, давненько уже не видались. Как там Хома Брус? Жив еще?» — «Да жив-здоров, чтоб не сглазить! Только баба его померла, так он недавно женился».— «Ну и черт! Вот так Хома! Эх, я бы и сам переженился, да только в хате свой милиционер в юбке».
