Теперь таких разговоров не было, и люди стояли тихо, как на похоронах. Зеленая тень от осокорей падала на рубахи, на свитки, на седые головы, на хмурые лица, на черные, бессильно опущенные руки. Тихо-тихо, только листья, как жестяные, скрежещут на тополях. Раньше, бывало, выносили на школьное крыльцо стол, накрывали красной материей, выбирали президиум, своих сельских почитаемых людей, и сидели они, хозяева, расправляя усы и покашливая в кулак.
На крыльце стоял пулемет, и возле него торчали два немца в касках. Сновали Джмелики с Гошкой, стаскивали какие-то ящики с грузовой машины,— видно, тяжелые, потому что кряхтели здорово. Это был комплект ватерклозета для немецкой комендатуры, которая разместилась в школе.
Немцы ходили озабоченные, занятые своим делом, не обращая никакого внимания на толпу, и, если кто-нибудь из жителей, зазевавшись, становился на дороге, кричали: «А, ферфлюхтер рус!» [8] — и толкали прикладами в спину.
Мужики маялись на площади больше часа, ноги у них онемели, и некоторые направились к тополям, чтобы прилечь или сесть, но два немца-автоматчика заорали на них и вернули обратно. Солдатам было приказано держать людей наготове, так как с минуты на минуту должен был появиться комендант, которого «цивиль» должны были приветствовать сниманием шапок и низкими поклонами. Об этом крестьянам сказал молодой немец-переводчик. Люди вернулись назад, еще больше понурили головы.
Но толпу, тихую на вид, подмывало волнами, как берег Ташани в бурную ночь. Кто-то пустил слух, что немцы будут делить землю и выбирать сельского старосту.
— Хлопцы, не будем брать землю, она и так наша,— горячился в толпе Латочка, сверкая выпученным глазом.— Пускай плетьми гонят. По крайне мере перед людьми не стыдно будет.
— Помолчи. Не трещи,— глухо ворчал на него Бовдюг.— Видишь, зашевелились черви,— показал он глазами в ту сторону, где стояла кучка раскулаченных и их родня.
Слева, в стороне от всех, рыли каблуками песок два отпрыска пана Горонецкого, которые появились в селе неведомо откуда. Были они десятым коленом рода Горонецких, но не теряли надежды получить свои поместья. Рядом с ними топтались два попа, препираясь из-за прихода. На одном полотняная хламида, выкрашенная фиолетовыми ученическими чернилами, на другом — вязаная женская кофта. Шевелюры у обоих были необыкновенно буйные, и волосы лезли у них пучками даже из ушей и ноздрей.
Впереди, переминаясь с ноги на ногу, стоял Хома Пидситочек, держал на рушнике хлеб-соль для новой власти от имени села. Соль была влажной от пота, который капал с бороды. Свой дар он старался сохранить в наилучшем виде: одной рукой прижимал хлеб к животу, а другой отгонял мух, осаждавших его со всех сторон.
Возле него терся Онька, поучая, что говорить, когда станет передавать хлеб.
— Без тебя знаем,— отпихивал Оньку Хома.
Но тот снова лез вперед, чтобы видеть, что делается на крыльце, где уже чувствовалось оживление, которое говорило о скором появлении высшего начальства.
Солдаты, словно по команде, стали навытяжку.
Появился тот самый офицер, который забавлялся с овчаркой у реки, и, щуря глаза от солнца, бегло оглядел толпу. Он был в полной парадной форме: чистый, умытый, причесанный, в лайковых перчатках, плотно облегавших узкие руки. Белый воротник рубашки выглядывал из-под мундира, выдавливая на шее красную полоску. Овчарка сидела у его ног.
Лейтенант приказал что-то одному из солдат, и тот позвал овчарку в коридор.
Вышел переводчик.
Толпа притихла. Наследники Горонецких сняли очки, попы трижды перекрестились и перестали спорить из-за прихода. Хома Пидситочек откашлялся, вытер рукавом пот со лба, двинулся к офицеру, неся на вышитом украинском рушнике хлеб-соль. Поднявшись на крыльцо, остановился и сказал, как его учили:
— От крестьян-собственников-хлеборобов… и-и-и… и-и-и… наш хлеб и соль…
Офицер, не снимая перчаток, взял хлеб и отдал его переводчику, тот бросил солдату, а солдат, поймав хлеб на лету, исчез в коридоре. Хома все еще торчал перед офицером, шлепая губами. Офицер что-то сказал солдату, тот грубо спихнул «хлебороба-собственника» с крыльца.
Переводчик уже набрал полную грудь воздуха и, видимо, хотел перевести слова, сказанные офицером, но в это время из коридора выскочил солдат, уносивший хлеб, и, повернувшись к офицеру, проговорил что-то быстро и весело. Офицер улыбнулся, а солдаты громко засмеялись.
Офицер поманил «хлебороба-собственника» Хому и поставил его на нижней ступеньке крыльца.
Народ ахнул и замер: по широкому проходу меж солдат, в старом немецком мундире и фуражке с орлом, ковыляла на задних лапах овчарка, держа передними тот самый хлеб, который преподнесли ее хозяину хлеборобы-собственники. Она приблизилась к остолбеневшему Хоме и, скаля из-под фуражки острые зубы, вывалив мокрый розовый язык, подала ему хлеб.
— Бери,— строго крикнул переводчик.
