— Почему вы не спите? — спросил Сергий и зашуршал соломой. Он тоже не спал, лежал задумавшись, а может, прислушивался к тому, как за окнами завывает весенний ветер.
— Нездоровится. Бок болит.
— Видно, к погоде; ветер с Черноморья дует. А что у вас за шрам на боку? Когда умывались — я видел. На фронте ранило или кто ножом полоснул спьяна?
— Это старое,— неохотно ответил Дорош и замолчал.
Сергий тоже молчал, хоть и горел нетерпением услышать рассказ о жизни Дороша, которая казалась ему загадкой.
— Вижу, вы не хотите со мной говорить. Конечно, что я против вас? — обиженно засопел он.
Дорош заскрипел кроватью, тихо засмеялся:
— Ты, Сережка, как стручок перца: его еще и не мяли, а он уже горчит. Еще не успел я подумать, что тебе рассказать, а ты уже сердишься. Не знаешь, что в жизни человека могут быть такие случаи, о которых без боли и вспомнить нельзя.
— Это правда,— виновато согласился Сергий.
— Так-то. Вот ездили мы за жомом, я к тебе приглядывался. Скажешь слово, а я и туда и сюда поворачиваю, со всех сторон верчу, хочу докопаться, что ты за человек, какова твоя жизненная линия.
— Ну какую же линию вы у меня нашли?
— Путаную, Сережа. Очень путаную. Вот ты говорил, что город плохой, а село хорошее, а до того не додумался, что люди с мозолями и в городе и в селе есть. Но есть еще и такие, для которых государство — мельница с калачами. Они думают, что ветер будет мельницу вертеть, а им калачи сами в рот будут падать. Таких людей нужно ненавидеть, вести с ними решительную борьбу. Я, брат, этих людей, где бы ни встретил, бью насмерть… На земле, Сергей, так устроено, к сожалению, что каждый берет от жизни, что может взять, да не каждый дает, что может дать. Один проживет тихо, спокойно, помрет — никто и не заметит, что жил человек на свете. А другой после себя такой след оставит, что целые поколения о нем помнят. Много людей встречал я на своем веку, но в памяти особый след оставил один человек, и его я никогда не забуду. Это был простой рабочий, слесарь из харьковских мастерских. Приехал он в наше село в числе двадцатипятитысячников, коллективизацию проводить. Так себе, самый обыкновенный, седоусый, в кожаном картузе, среднего роста. Ну, приехал, орудует. А время тогда тревожное было. Неспокойное. Да ты и сам помнишь — уже подростком, верно, был. Ночью так и смотри: там горит, тут кулачье свои клуни поджигает, чтобы не досталось бедноте. Мне тогда было лет восемнадцать. Комсомолец. Портупею через плечо носил, за советскую власть готов был в огонь и воду. Только хмеля зеленого много в голове было, как вот сейчас у тебя. Заметил меня Сазон — так рабочего звали — и говорит: хлопец ты молодой, село знаешь, будь моим помощником. Ладно, говорю, охотно буду вам помогать. Вынул он из кармана список, глянул в него и спрашивает: «Где Прокоп Хвыля живет? Раскулачивать его пойдем». А у нас в селе речка была, такая, как у вас в Трояновке,— может, даже шире. Вот за этой речкой и жил тот кулак. «Веди,— говорит Сазон,— показывай дорогу». Пошли мы. С нами еще человек пять активистов. Идем, говорим о разном, а Сазон молчит, мрачный, все о чем-то думает. Скоро и хутор показался. Сазон остановил нас и говорит: «Вот что, хлопцы: у Хвыли, видать, пугачи такие есть, что в головах дырки делают. Так вы, елки-палки, будьте настороже, ворон не ловите. Мы идем к врагу, а с врагом в жмурки играть нечего. У него два сына, следите за ними, а если дойдет до горячего — дуло им к пузу и пусть руки вверх поднимают. Нечего с ними цацкаться».
Пошли мы дальше. У кулака — хата под железом, две клуни, два сарая, две пары волов, много сельскохозяйственного инвентаря: лобогрейка, сеялки, плуги, лущильник. Одним словом, здорово жил и крови из бедного люда высосал немало. Зашли во двор — никого не видно. Идем прямо в хату. Крыльцо деревянное, с резьбой, зеленой краской размалевано. Поднимаемся по ступенькам — навстречу хозяйская дочка. На шее монисто, рукава вышиты, лицо красное, словно калина. Увидела нас и — шмыг в хату. Ну, мы, конечно, за ней. Заходим, а там настоящий погром: сундуки раскрыты, на полу куча одежды, на лавках кожухи валяются, у дверей два здоровенных узла, завернутых в рядно. По всему видно, что бежать собирались. Дочка стоит у сундука, голые по локоть руки на груди скрестила, черными глазищами так и сверкает. Прокоп сидит на скамейке в черной бекеше, в смушковой шапке — хомут чинит. Как увидел нас — дратва так и осталась в зубах. Младший сын, в плечах косая сажень, закутанный по самые глаза в башлык, стоит у дверей, оскалился, как волкодав. «Ставь, говорит, батько, пиво-меды, коммуния пришла».— «Ты, я вижу, шутник,— обращается к нему Сазон.— Только шутить будешь потом, а сейчас у нас другой разговор с тобой будет». И — шасть руками парубку под кожух. Не успел тот глазом моргнуть, как Сазон вытащил у него из-за пазухи обрез с узорчатой рукояткой. Вертит его в руках, усмехается. «Хорошо, говорит, ты в дорогу снарядился, только опоздал немного. Теперь садись в угол и не шевелись. А вы, хлопцы, грузите на сани кулацкое добро, повезем его бедноте».
