Парень сел в угол, развязал башлык, ухмыляется, усы покручивает. «Знал бы,— говорит Сазону,— что ты такой проворный, я бы эту штучку подальше спрятал».— «А ты не очень жалей,— утешает его Сазон,— лучше припомни, где под стрехой у тебя еще одна такая игрушка спрятана». Был у кулака еще один сын — горбун. С виду несчастный такой, оборванный, похож на полоумного. Когда вошли мы в хату, он с печи уставился на нас, а потом стал богу молиться, поклоны бить. Потом спустился на лежанку, горб к потолку и что-то грустное-грустное поет да крестится. Сначала мы не обратили на него внимания. Молишься — ну и молись. А потом я взглянул на него, а он перемигивается с братом. Моргнет — и крестится, моргнет — и крестится. Ах ты, думаю, гад, вот какой ты святой да божий. Ну, теперь ты от меня не уйдешь. И стал за ним следить. А тут как раз наши хлопцы приступили к делу. Одежду несут, имущество переписывают. Набилась полная хата хуторян, помогают нам своего любимого земляка потрошить, шарят по закоулкам, чтобы чего-нибудь не проворонить. В хате шум, суета, крики. Зазевался я. Глядь — а горбуна и след простыл. Будто на ведьмовской метле в печную трубу вылетел. Я к Сазону. Так и так, говорю, сбежал горбун. Он глянул на меня — глазами так и зарезал. «А ты, говорит, куда смотрел, раззява? Чтобы мне сейчас же горбун здесь был. Иначе революционным судом тебя судить будем». Выскочил я из хаты, спрашиваю у людей: «Не видели горбуна?» — «Видели, говорят. В хлев пошел». Я — туда. Открыл дверь — темно. Тихо. Э, думаю, обманули меня хуторяне. Убежал горбун. Только я об этом подумал — что-то как кольнет меня в бок. Упал я на землю, хочу крикнуть и не могу: дух захватило. Больше ничего не помню. Уже потом рассказывали люди, что нашли меня без сознания с вилами в боку…
Дорош от волнения закашлялся, потом встал, набрал в кружку воды, жадно выпил и снова лег.
— А куда девался горбун? — спросил после долгого молчания Сергий.
— Его сразу же поймали и наган при нем нашли. На мое счастье, он не воспользовался им. Вилы всадил, чтобы меньше шума было… А я часто вспоминаю Сазона и слов его никогда не забуду. Он, бывало, говорил: с врагом нянчиться нельзя. Его бить надо…
Сергий ничего не ответил. Он понял, что хотел сказать Дорош, и перед его глазами встал ухмыляющийся, наглый, с прищуренными озорными глазами Джмелик.
Уснули поздно, когда по всей Трояновке распевали первые петухи.
Рано утром возле сельсовета собралось десятка два подвод. Суетились люди. Фыркали кони. Над Трояновкой затихала петушиная перекличка. Из узких проулков предрассветная мгла катилась на приташанские луга, оставляя росинки на земле, на плетнях, на соломенных крышах, на одежде людей и на лошадиных спинах. Высокое небо роняло звезды в темную Ташань, и она гасила их там — одну за другой. От подвод пахло свежим навозом и острым, как спирт, конским потом.
Кроме трояновцев, выделявшихся высоким ростом и медленной, спокойной речью, здесь были коренастые, шустрые маниловцы в коротких свитках с деревянными закрутками вместо пуговиц, острые на язык и изобретательные на всякие побасенки; хмурые, скуповатые и молчаливые залужане с кнутами, похожими на пастушьи бичи; простодушные, добрые и веселые хрипковцы, которые охотно вступали в любой разговор и делились между собой не только хлебом-солью, а даже и табаком.
Колхозники переговаривались, гадая, зачем их вызвали сюда в такую рань.
— Даром стоять не будем,— сказал маниловец, поправляя на голове картуз.— Дадут же какое-нибудь дело.
Он, верно, был человек веселый, все время пританцовывал и подталкивал локтем своего соседа — залужанина, который стоял невозмутимо, опершись на воз, словно приехал на ярмарку. Вид у него был такой, что вели ему сейчас ехать на край света — он ничуть не удивится, а лишь подойдет к лошади, посмотрит, на месте ли подковы, разберет вожжи, в которых запуталась скотина, ощупает карман, проверяя, хватит ли табаку на далекую дорогу, крикнет «н-но» и поедет потихоньку.
Залужанин смачно уплетал хлеб с салом, потом утерся рукавом, вынул кисет, закурил и только после этого отозвался:
— Им видней,— и кивнул на сельсовет.
— Это ясно, что видней,— подхватил маниловец,— да кабы знать, куда пошлют? Сенца захватил только охапку, хватит ли? Если в Полтаву или аж в Ахтырку, то и не хватит.
— Это не иначе как за товаром,— пробормотал хрипковец.— Там, говорят, на станции сапог да шапок навалено, что на весь район хватит.
А в это время в кабинете Гната шло секретное совещание. Распоряжение, присланное райисполкомом Гнату, как председателю сельсовета, было совсем не секретным. Наоборот, о нем предлагалось как можно шире оповестить всех жителей, но Гнат решил окружить его глубокой тайной.
Теперь он сидел в сельсовете с наглухо закрытыми ставнями, при свете керосиновой лампы; лицо его было суровым и озабоченным. Оделся, как для военного похода: в кожанке, перекрещенной ремнями двух полевых сумок, до отказа набитых бумагами, на голове — кубанка, на руке плетка. Напротив него в выжидательных позах сидели Дорош и Оксен.
