— Неужели? А с виду такой стеснительный… А ты что, уж не ревновать ли меня вздумал? Ах ты, мой зверенок сладкий,— ласкалась она, обдавая его горячим дыханием и обнимая за шею полными руками. И размолвка, как всегда, закончилась поцелуями, полным примирением и крепким сном.
У Гордия Кошары семья была — восемь душ детей. Еще четверо, слава богу, померли, а эти жевали хлеб святой и всю зиму толклись на печи, как овцы в закуте. Как начнут, бывало, выскакивать в одних рубашках к завтраку или к обеду, аж мороз по коже дерет: вот-вот изгрызут зубами стол в щепки.
Жил Гордий бедно, детей кормил картошкой да болтушкой. Нальет мать полную миску, облепит ее мелюзга — и начнут ложками стучать, словно утята о корыто. На улице Гордий часто жаловался односельчанам:
— Перед рождеством еле намел с чердака пшеницы на кутью, поставил в хате, вдруг слышу ночью: хрум, хрум, хрум… Посветил — а они вокруг торбы, как мыши, пшеничку грызут…
И одевался Гордий плохо: всей одежи — шапка да опорки. Зайдет, бывало, к соседям погуторить, они про урожай, про землю, про скот, а он рассматривает латки на своих коленях:
— Эх,— говорит,— если бы у меня такие штаны были… как эта заплатка…
Потом ткнет пальцем в другую латку:
— Нет, из этой материи были бы лучше. Это я, кажется, у одного цыгана на овес выменял. Добрые были штаны, если бы не порвались, так и сейчас носил бы.
Шли годы — росли дети. Дочки повыходили замуж, сыновья поженились, остались Гордий с Мотрей да с самым младшим сыном Денисом. Но не было им на старости счастья и покоя: вырос Денис жестоким, ленивым, грубым и вороватым. Работал в колхозе, словно наказание отбывал, а больше всего интересовался охотой. Летом бил уток, зимой зайцев и бродячих собак, сдирал с них шкуру, выделывал ее и продавал хуторским парням на бубны. Постепенно у него появились звериные повадки: нюх такой тонкий, что по запаху дыма он безошибочно узнавал, в чьей хате жарится сало, а в чьей печется хлеб на капустных листьях. Были у него крепкие ноги, никогда не знавшие усталости. Трудно было предположить, глядя на его угловатость и медлительность, что он в любую минуту способен, как хищник, броситься на свою жертву. Идет Денис по полю вперевалку, голова будто приклеена, глаза — как щелки, ружье за плечами болтается. Вдруг шорох — Денис голову в плечи, ружье на руку, ба-бах! — и заяц готов, как пришит к земле. Но таким Денис был только на охоте, а в остальное время — лодырь из лодырей. Вечно он опаздывал на работу или совсем не выходил, а если и делал что-нибудь, все равно после него нужно было переделывать.
Еще с вечера Оксен выдал наряд заготовить лес в Кирнасовой роще для постройки колхозной конюшни. Собраться нужно было рано, чтобы по холодку пригнать быков к лесу. Должны были ехать Сергий и Денис.
— Ты этого собачника сам разбуди,— сказал Сергию Оксен.— А то он до обеда спать будет.
Хлопец встал рано, взял торбу с харчами, пилу, топор и пошел будить Дениса. Светало. Над Трояновкой раскинулся огромный полог звездного неба, в переулках еще стояла густая тьма. Было тихо. На крыльце сельмага, завернувшись в армяк, храпел сторож. Сергий перелез через плетень и подошел к сараю, где спал Денис. Дверь была приоткрыта, Сергий зажег спичку, переступил порог, и в нос ему ударил удушливый запах собачьих шкур. Кружок света мягко лег на краешек шкуры, где, подобрав под себя ноги, спал Денис.
— Вставай,— толкнул его в бок хлопец.
Денис всхлипнул спросонья и перевернулся на другой бок.
Тогда Сергий снова зажег спичку и поднес ему к пятке. Того, видно, припекло — он отдернул ногу, но просыпаться не думал.
— Встанешь ты сегодня? — рассердился Сергий и стал трясти Дениса за плечо.
— Какая это сволочь не дает спать? — засопел в темноте парень, поднимая голову.
— Собирайся живей. В лес нужно ехать.
Денис долго чесался и зевал, потом на четвереньках полез в угол, стал шарить там. Загремело опрокинутое старое ведро и всполошило голубей. Они встрепенулись, сердито заворковали. Наконец Денис вытащил из угла свою одежду и какой-то круглый предмет, похожий на сито, который тихо позванивал, когда Денис двигался, запихал его в рваный мешок и вышел во двор.
— Что это у тебя?
— Бубен.
— На что он тебе сдался? К бычьему хвосту прицепишь, чтобы звенел всю дорогу?
— Продам на хуторах…
— Ничего себе, придумал! Я буду лес рубить, а он с бубном по хуторам шататься. Эх, связался я с тобой на свою голову!..
Когда приехали в лес, солнце уже взошло. На зеленой поляне распрягли быков, пустили пастись.
— С чего же начинать? — Денис ударил топором по молодому дубку так, что листья на нем затрепетали.
— Метку ищи.
Нашли помеченные деревья и до самого обеда работали усердно, без перекура.
— Ты будто для себя стараешься,— ворчал Денис, вытирая пот.
— А ты знай свое — тяни пилу!
— А до каких же пор тянуть! Пока ноги протянешь? И так уж рубашка вся мокрая…
— Это у тебя от собачьего жира. Я его не употребляю — и рубашка сухая,— смеялся Сергий.
