Печи топятся. В палате Жарко, будто бы в парной. Ноги парит князь в ушате, У печи сидит смурной. Вдруг собаки забрехали, Вот за дверью топот ног, Всю закутанную в шали Девку тянут на порог. Взгляд от печки оторвав, Подивился князь Мстислав: – Что за горе-лебеда В наши тихие берлоги? Аль случилось что в дороге? Бухнулась чернавка в ноги: – А и вправду, князь, беда… Как проехали заставу Да как скрылись терема, Повернул ключарь направо, Где под липою корявой Тараканова корчма. Там все наши мужички Побросали облучки Да в корчму пошли гурьбой, Что бычки на водопой. – Это вся твоя беда? Да уж так привыкли мы, Чтобы задалась езда, Вёрсты мерить от корчмы… А что знахарь, Белый дед, Бдит Еланью али нет? – Грелись мы в возке втроём, Не ходили в пьяный дом. Погодя ключарь явился, Деда силился сманить Да не смог уговорить. Не на шутку обозлился, Кулаком его огрел: «Чтоб, кощей, ты околел!» Я за дедушку вступилась, Ваньке в бороду вцепилась, Он легко меня стряхнул, Да ногой вдобавок пнул — Пригрозил отдать стрельцам Аль скормить бродячим псам… – Это как, отдать стрельцам? Мелет, что незнамо сам… Как вернётся, той порою Я ему допрос устрою! Что Еланья? – Слава богу, Дед её перед дорогой Зельем-дрёмой напоил, Заговором усыпил. Ей в лицо ключарь глядел, Будто разбудить хотел. Покряхтел да потоптался, И назад в корчму убрался. – Деда сильно он зашиб? Чай, не помер старый гриб? – Он в возке чуть жив сидит, Сильно кровушкой плевался, Как немного оклемался, Мне на ушко говорит: «Больно Ванька наш сердит. Я по рыжей бороде Вижу, Настя, быть беде. Да не о себе пекусь, За Еланьюшку боюсь… Ты давай-ка, девка, ходу — Прыгай в крайнюю подводу, Да в усадьбу поспешай, Извести там воеводу. Коль не свидимся, прощай…» – Ах ты, рыжий асмодей, Сей же час пошлю людей! Впрочем, эти заодно Станут с теми пить вино… Ай да Ванька! Ай да хам! Погоди, я еду сам!<p>43</p>
