«Если не выпью, то ведь обижу всех, — подумал он. — Они сочтут меня гордецом. И как же я тогда смогу разобраться, почему они так бесшабашно живут, пропивают свой заработок?»
Самогон в стакане отливал голубизной, и Константин уж было решился и чуть приподнял стакан, но тут к нему снова прилип печник, поймал его свободную левую руку и звучно поцеловал.
В первое мгновение Константин не понял, что случилось, посмотрел на руку, перевел взгляд на пьяно ухмылившуюся хозяйку, увидел полный стакан самогона в другой руке, подумал, зачем он его держит, потом его словно обожгло: если бы он выпил, он оправдал бы эту рабскую выходку печника!
— Как вам не стыдно, а? — горячим шепотом выдохнул он. — Это же позорно, то, что вы… Я же не поп!
— Извините, — потерянно и жалко забормотал печник. — Но все же, так сказать… Извините…
За шумом и суетой никто не заметил, как отворилась дверь и у порога вырос Егор Дымшаков.
— Гуляем? — Он кашлянул в кулак, чтобы заявить о своем присутствии. — С горя пьем, что над нами Аникея поставили, или с радости, что Мрыхина сковырнули? Невелик прыщ, а все же беспокойно, когда он не па своем месте сидит…
— Егор Матвеевич! Родной ты мой человек! — Печник рванулся к нему, засуетился около Дымшакова, как мальчишка. — Не гребуй нами, садись к столу.
— Погоди, золотые руки — еловая голова! — Егор вразвалку подошел к Мажарову. — И ты, парторг, в эту компанию затесался? Хочешь на арбузной корке поскользнуться? Гляди — упадешь, они живо тебя свяжут.
— Я вот за Цапкиным… Жена его прибежала, жаловалась, стекла в доме выбил… Я и решил: схожу, узнаю, в чем дело…
— Ну что ж, мы его сейчас заберем, — сказал Дымшаков и тряхнул гармониста за плечо. — Эй, Прохор! Пошли домой!
Гармонь жалобно тявкнула и замолкла. Цапкин поднял голову, но, видимо, не узнал Егора, и глупая, вялая улыбка растянула его слюнявый рот.
— Держите его, мужики! — скомандовал вдруг Дымшаков. — Я сейчас его буду в свою веру обращать!
Он зачерпнул в кадке у порога полное ведро воды, взялся за дужку и начал его раскачивать. Словно почувствовав опасность, Прохор отставил в сторону гармонь и с трудом оторвался от лавки.
— Егор Матвеевич! — испуганно крикнул Константин.
Но было уже поздно. Дымшаков отвел ведро на полный размах и выплеснул воду на очумелого Цапкина. Тот только раскрыл рот, как выброшенная на берег рыба, и грузно сел на лавку.
— Так ему и надо! — радостно взвизгнул печник. — Я сколько разов ему говорил!.. Дайте, я тоже его окачу, чтоб знал, как в своем доме стекла бить!
Он кинулся к кадке, утопил в воде ведро, но жена перехватила его и облила самого печника. Мокрый, он сразу присмирел, стал еще больше походить на щуплого подростка, безропотно принял из рук жены сухое белье и побежал за печку переодеваться.
Цапкин провел рукой по мокрому лицу и волосам, обвел всех мутным взглядом синих глаз, потом разом оттолкнулся от лавки, вскочил и, шатаясь, пошел прочь из избы.
— Застудишься, окаянный! — закричала хозяйка. — Гармонь забыл, артис!
Егор тронул Константина за плечо, и они молча вышли следом за Прохором.
«Ах, как плохо, как дико все получилось! — Мажаров шагал и морщился, как от боли. — Ну что толку, что я явился сюда? И этот печник с его поцелуем, и Мрыхин, и Цапкин, которого облили водой, — какая во всем этом нелепость и дикость!»
— Осуждаешь меня, парторг? — не выдержав молчания, спросил Дымшаков.
— Ах, да не в этом дело! — Константин схватил Егора за полу кожанки. — Нельзя, нельзя унижать человека, каким бы безнадежно плохим он ни казался. Ну чего ты этим добился? Чего?
— А то, что он коммунист, то, что забыл про это и все ему трын-трава? — Дымшаков зло сплюнул. — Прощать ему, да? Может, в обнимку с ним прикажешь ходить и возлюбить, как брата своего?
«Эх, Мрыхин, Мрыхин, не папки ты мне сдал…» — с тоскливым отчаянием подумал Константин и, нащупав в кармане ключ от несгораемого ящика, сжал его в кулаке.
Водная изба ничем не отличалась от других разбросанных по косогору изб, но всякий раз, проходя мимо, Константин замедлял шаг и жадно вглядывался в ее скованные стужей окна. Наваждение было зряшным, но ему казалось, что кто-то, завидев его, стукнет в стекло и позовет.
От прежней избы мало что осталось — соломенную крышу заменили давно тесовой, да и та уже почернела от времени, поросла с одного бока мшистой прозеленью; резные наличники, когда-то крашенные веселой голубой краской, выцвели и местами выкрошились; вместо завалинок краснел кирпичный фундамент. И только сарай в глубине двора под бурой, косматой соломой властно звал в ту далекую пору, когда он, стоя на сеновале, принимал от отца навильники сена, утаптывал их, дышал терпкой горечью трав и запахом парного молока. В сумерки сарай жил тогда таинственной жизнью — внизу, под сеновалом, тяжко и шумно вздыхала корова, хрустела сочной жвачкой; кустилась по углам густая тьма, откуда-то сверху срывались черными тряпками летучие мыши и исчезали в фиолетовом проеме ворот; из огорода неслышно подкрадывался ветер, и весь сарай наполнялся колдовским шорохом и свистом…
