— Кабы другой кто просил, наверно, отказала бы, но тебе духу не хватит! — Женщина оглянулась на Мажаро-ва, словно боясь обидеть ненароком будущего постояльца. — Ладно, потеснимся как-нибудь…
— Я так и знал. Спасибо тебе. — Дымшаков прошел в горенку, смерил шагами расстояние от лежанки до стены. — Лучше этого угла и искать не надо. Пока занавеску приладите, а там поставите перегородку, и квартира будет со всеми удобствами, как в городе! А что, если он сегодня и переберется сюда со своими шмотками, а?
— Да уж если ты что задумал, так уж тебе невтерпеж! — Авдотья засмеялась, и на худые, с острыми скулами щеки ее просочился нежный румянец. — Тащи давай!..
Константин уходил из родной избы, испытывая прилив нежданного теплого чувства и к этой доброй женщине, приютившей его, и к Егору, принявшему близко к сердцу его неустроенность. Может быть, он и на самом деле кому-то нужен здесь, в Черемшанке? А когда час спустя он вернулся с чемоданом и постельным узлом, изба показалась ему еще уютнее и милее. В горенке, отражая домотканые половички и белую лежанку, возвышался большой шкаф с зеркальной дверцей, за ним виднелась широкая кровать, застланная с деревенской пышностью, рядом стояла швейная машина, покрытая вязаной салфеткой, в простенках висели любительские фотографии в застекленных рамках и махрово-яркие бумажные цветы. В этом нехитром смешении городского и сельского убранства чувствовалась заботливая женская рука.
Но что больше всего удивило Константина, так это то, что за лежанкой уже колыхалась цветастая ситцевая занавеска, и Авдотья с помощью ребят втискивала принесенную откуда-то узкую железную кровать.
— Ну зачем вы? — смущенно сказал он. — Я бы сам все сделал! Что я, безрукий, что ли?
Ему всегда было неловко, когда он становился причиной излишнего чужого беспокойства.
— И у нас тоже руки не отвалятся. Живите па здоровье!
Когда Константин разложил вощи, Авдотья занималась уже новым делом — гладила белье. Пристроив на половине стола обтянутую полотном доску, оттеснив детей на самый край, она набирала в рот воды, прыскала сквозь плотно сжатые губы на белые наволочки и простыни и, помахав из стороны в сторону чугунным утюгом с пышущими в прорезях раскаленными углями, гладила. Смуглое, загрубевшее на постоянном морозе и ветре лицо ее было полно отрешенной задумчивости, она целиком погрузилась в свои мысли, а руки сами по себе привычно двигали утюг.
Вот она разостлала на доске новую мужскую рубашку, и Константин не мог побороть любопытства.
— Вы что, берете у кого-то в стирку?
— Своего белья хватает. Это мужнина рубаха…
Во взгляде женщины появилась такая недобрая настороженность, что Константин невольно смутился.
— Но он же…
— Для кого пропал, а для меня нет! — строго ответила Авдотья. — Сердцем чую — живой он. А оно сроду меня не подводило…
Константин смотрел на посуровевшее лицо женщины, ее непреклонно стиснутые губы, на склоненную голову с черными, вороного отлива волосами, чуть покачивающуюся в лад каждому движению руки, и молчал, охваченный чувством расслабляющей жалости и сострадания. Боже мой! Ну неужели она не может понять, что это бессмысленно и нелепо — ждать мужа спустя столько лет после войны, обманывать себя и на что-то надеяться? Что же тогда думают о ней люди, если она до сих пор стирает и гладит мужнины рубахи? Бедняга…
— Поди, гадаете, в своем ли я уме, да? — Перехватив его сочувствующий взгляд, Гневышева болезненно улыбнулась. — Многие так считают, но что я могу поделать с собой? Жду своего Степана, и все… В соседнем районе нынче весной один вот так же объявился. С самой войны о нем слуху не было…
Она послюнила копчиком языка палец, скользнула по блестящему дну утюга и тут же отдернула руку.
— Ой, злющий еще какой!
Константин вздрогнул. Но лишь мгновением позже он понял, что вздрогнул не от вскрика женщины, а это ойкнуло, закричало внутри у него… Он отстранился от стола в тень, потрясенный запоздалым стыдом и раскаянием, страшась, что Авдотья обернется и сразу догадается обо всем. Как же он мог забыть о Степане Гневышеве и прийти просить пристанища в его доме, доме человека, которого он когда-то посадил на скамью подсудимых? Да если бы Авдотья только знала, кого она сегодня пригрела, то не пустила бы его и на порог избы.
— Летось зашла в сельпо, а там новый сатин привезли, ну, не удержалась и купила ему еще на одну рубаху! Вернулся бы, а уж я наряжу его с ног до головы во все новое.
— Не надо, мам! — тихо попросил мальчик и, отложив книгу, с недетским укором посмотрел на Константина.
— Не буду реветь, Петюнька. — Авдотья коснулась ладонью стриженой головы сына. — Мужик растет. Хозяин. Защитник… Не любит, когда плачу. А бабьи слезы как вода, бегут без спросу, куда их денешь?
Константин почти не слышал, о чем говорила женщина, теряясь перед этим неиссякающим долготерпением и мучительно вспоминая, как слепой случай столкнул его со Степаном Гневышевым.
