Разграбленные сначала свирепым римским диктатором Луцием Корнелием Суллой (в далеком 87 году до Р. X.), затем – германцами-готами (в не столь далеком 276 году п. Р. X.), но и в промежутках между этими «большими грабежами» методично и систематически, на протяжении долгих столетий, разграбляемые, ради украшения предметами «трофейного» искусства римских дворцов, загородных вилл и общественных мест, «сынами Энея и Ромула» (в том числе – и равноапостольным царем Константином I Великим, ради украшения награбленными шедеврами афинских мастеров его новой столицы на Босфоре), Афины, к моменту приезда Юлиана, утратили огромное количество украшавших их некогда произведений искусства, созданных в пору наивысшего расцвета эллинской культуры. Тем не менее, важнейшие архитектурные памятники золотого века Афин (в отличие от памятников скульптурных) по-прежнему стояли на своих местах нетронутыми и неповрежденными. На Акрополе все еще возвышались Пропилеи; Асклепион, или Асклепейон – святилище бога врачевания Асклепия, сына лучезарного бога Аполлона – по-прежнему украшал одну из южных террас Священного Холма над театром Диониса; на золотом и пестром фоне портиков Парфенона по-прежнему высилась колоссальная статуя богини мудрости Афины Паллады, благоговейно именуемой Юлианом своей Промыслительницей, Провидицей либо своим Провидением (все эти значения объединяет в себе принятый в Афинах и в Дельфах греческий эпитет мудрой, целомудренной богини – Пронойя, или Пронайя)[112], сжимая в своей правой руке-хранительнице грозное копье и простирая свою левую руку со щитом в направлении «варварского» Востока, отражая исходящую оттуда постоянную угрозу античной цивилизации. Впрочем, это лишь наше предположение, ибо от статуи девственной дочери Тучегонителя Зевса работы знаменитого Фидия сохранились лишь отдельные фрагменты, по которым было сделано впоследствии несколько вариантов реконструкции, значительно отличающихся друг от друга.
Один из вариантов реконструкции статуи богини Афины Паллады – покровительницы Юлиана – на афинском Акрополе
Согласно другому варианту реконструкции гениального творения Фидия, богиня Афина Паллада держала свое грозное копье не в правой, а в левой руке (или, как говорили ученые люди Древней Руси – шуйце), в правой же (по-древнерусски – деснице) мудрая дочь Зевса-Громовержца держала фигуру греческой богини Победы – Ники (аналога римской Виктории). Но это так, к слову…
Другой вариант реконструкции статуи Афины Паллады на афинском Акрополе
Вопреки печальным для языческого «родноверия» реалиям описываемого времени, в Афинах по-прежнему сохранялись некоторые древние традиции. По трезвом размышлении, представляется вполне естественным, что в городе, жившем прежде всего тщательно и любовно культивируемыми воспоминаниями о своем славном прошлом (и в немалой степени – выживавшим за счет эксплуатации этого культа в глазах, прежде всего, многочисленных приезжих), продолжало сохраняться язычество. И совсем не удивительно, что Афины производили на всякого состоятельного искателя знаний впечатление дружелюбного и гостеприимного, если не сказать, постоянно празднично украшенного города, хранившего, в большей степени, чем всякий другой город позднеантичной Ойкумены, верность древним идеалам человечности и свободомыслия, в которых, по глубокому убеждению эллинов, выражалось их превосходство над варварами.
Научная жизнь Афинской высшей школы в ту пору, когда Юлиан приступил к обучению в ней, вероятно, уже утратила во многом свое прежнее, подлинно глубокое содержания, однако все еще стоила того, чтобы принять в ней участие. Здесь все еще добивались блестящих словесных триумфов виртуозы тогдашней риторики, здесь процветало, искусство красноречия (прежде всего, вакхически-лирическое – так называемое азианическое) – с его подчиненной строгому, четкому ритму, пышноцветной (как сказал бы Гомер) словесной музыкой. Профессиональное обучение медицине и правоведению, центру развития которого суждено было вскоре переместиться в Александрию при Египте, Константинополь и Берит-Бейрут, играло в тогдашних Афинах второстепенную роль. Да и преподавание философии оставалось как бы на втором плане, обеспечивая возможность христианам и язычникам свободно общаться и встречаться на основе мирного сосуществования.
