Воин-монах на престоле полностью

По завершении церемонии инвеституры новый цезарь был приглашен благочестивым августом Констанцием II занять рядом с ним место на парадной колеснице. Однако по дороге в императорский дворец перед мысленным взором торжественно приветствуемого ликующими толпами медиоланцев Юлиана внезапно появился призрак Галла, всего двумя годами ранее обезглавленного после столь же торжественного возведения в сан цезаря, и Юлиан прошептал про себя стих из «Илиады» Гомера:

Очи смежила багровая Смерть и могучая Участь.

Юлиан был назначен цезарем в возрасте двадцати четырех лет, за восемь дней до ноябрьских ид[122], в консульство Арбециона и Лоллиана[123], по современному же летоисчислению – 6 ноября 355 года от Воплощения Господа Нашего Иисуса Христа.

Нам с уважаемым читателем не следует особо удивляться тому многократно засвидетельствованному биографами и историками факту, что август Констанций, которому назначенный им цезарем двоюродный брат был известен, в сущности, лишь по ходатайствам за него августы Евсевии и по доносам секретных агентов (недолгая встреча в Макелле – не в счет), подверг Юлиана еще более строгому и неусыпному надзору, чем прежде, стремясь контролировать не только каждый шаг, но и «каждый чих» своего нового заместителя. Сам Юлиан жаловался на это впоследствии в следующих выражениях:

«Сразу же вслед за этим (провозглашением Юлиана соправителем Констанция II – В. А.) я получаю титул и хламиду цезаря. Затем последовало рабство, и висел на мне день изо дня страх за мою жизнь, видит Геракл, и какой ужасный! Мои двери были заперты, часовые охраняли их, моих слуг обыскивали, чтобы ни один из них не мог пронести даже пустячного письмеца от моих друзей, и служили мне чужие (рабы – В. А.). С большим трудом смог я взять ко двору четырех из моих домашних – двух мальчиков и двух стариков (вариант перевода: двух совсем молодых парнишек и двух парней немного постарше – В. А.), один из которых, [африканец Евгемер (Эвгемер – В. А.)], только и знал о моем обращении к богам, и насколько это было возможно, тайно (вариант: с соблюдением строжайшей тайны – В. А.) присоединялся ко мне в их почитании. Я вверил свои книги этому стражу, ибо из многих друзей моих и товарищей он один был со мной; это был некий врач, которому было позволено со мной остаться, ибо не знали, что он мой друг (другой вариант перевода: Я вверил мои документы и бумаги единственному из моих многочисленных товарищей и друзей, которому позволили быть моим спутником, ибо никому не была известна доверительность наших отношений: это был врач Оривасий – В. А.). Из-за всего этого был я в тревоге, был столь напуган, что хотя многие из моих друзей в самом деле желали посетить меня, я, пусть весьма неохотно, но препятствовал им, ибо хотя и желал их видеть, но боялся навлечь и на себя, и на них какое-либо обвинение». В заключение этой цитаты из послания Юлиана сенату и народу города Афин представляется нелишним подчеркнуть следующее обстоятельство: Оривасий, хотя и был язычником, до своего отъезда в Галлию со свитой нового цезаря не допускался тем к участию в отправлении тайного культа, практикуемого Юлианом – настолько строго тот соблюдал правила конспирации.

Безбородый цезарь Юлиан на римской монете

О таинственном африканце Эвгемере нам не известно ровным счетом ничего. Об Оривасии же (упомянутом на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования) нам кое-что известно. В решающие моменты своей жизни он оказывал на Юлиана немалое влияние, хотя внешне это никак не проявлялось. Будучи личным врачом и приближенным Юлиана, Оривасий изучил его сложную, противоречивую и страстную натуру лучше, чем кто бы то ни было еще. Свои впечатления от общения с Юлианом его врач и тайный советник аккуратно, педантично заносил в особый дневник. Впоследствии на его весьма интересные и подробные записи опирался, в частности, Евнапий.

Исида-Персефона-Прозерпина и Серапис-Зевс-Юпитер с трехголовым псом Кербером (Цербером) – стражем Преисподней (Гадеса-Аида)