Воин-монах на престоле полностью

Чисто выбритого Юлиана (впоследствии, в Галлии, он, вопреки заветам своего всегдашнего кумира Александра, снова отпустил себе «философскую» бороду, за что был прозван тамошними острословами «двуногим козликом», о чем еще пойдет речь далее) вымыли ароматной розовой водой, умастили дорогими благовониями, переоблачили из скромного греческого плаща в шелковую хламиду (шелк, доставляемый в Римскую державу, через многочисленных посредников, из далекого Китая, или Серики, как говорили римляне, стоил баснословно дорого, в том числе и потому, что избавлял носящего его от насекомых-паразитов), подобающую будущему цезарю, и стали обучать его столь же подобающей будущему цезарю солдатской выправке. Надо признаться, без особого успеха. Его пытались преобразить в другого человека, но вместо преображения добились только переоблачения. Разряженный, как кукла, ставший «брадобритцем», Юлиан, познавший на собственном опыте, что облечься в новую одежду куда проще, чем облечься в нового человека (выражаясь христианским языком), стал посмешищем придворных. Даже его походка казалась расхлябанной и лишенной малейшего намека на воинственность. Вместо того, чтобы взирать на окружающих властно, гордо и победоносно, любитель философии и изящной словесности продолжал скромно держать глаза опущенными долу, так, как его учил незабвенный гот-эллинофил Мардоний. И если поначалу Юлиан служил придворным острякам и юмористам лишь мишенью для насмешек, то вскоре он стал раздражать их своей непохожестью на них, сделался предметом недоверия и подозрений, а затем – и зависти. Все это не предвещало ему ничего доброго. «<…> висел на мне день изо дня страх за мою жизнь, видит Геракл (неутомимый герой-труженик, удостоившийся за свои подвиги и неустанные труды на благо страждущего человечства обожествления, к которому особенно охотно взывали любомудры-киники – В. А.) и какой ужасный!». Хотя Юлиану пришлось примириться со своим новым внешним видом и положением, мысль о том, что он живет под одной крышей с палачами его семьи, которых он подозревал в намерении заманить в западню и его самого, была поистине невыносимой. Юлиан много плакал и жаловался богам на свое положение, моля благое Провидение – или точнее говоря Провидицу – не покидать его в беде. Но затем он снова утешался, ощутив незримое присутствие духов-хранителей, в чьей помощи его заверила богиня Афина Паллада, когда он возносил ей молитвы в Афинах:

«<…> я уступил (голосу рассудка и инстинкту самосохранения – В. А.) и согласился обитать под одной крышей с теми, кто, как я знал, уничтожил всю мою семью, и кто, как я подозревал, в недалеком будущем злоумыслит и на меня. Но какие проливал я реки слез, какими стенал плачами, когда взывал, простирая руки к <…> (афинскому – В. А.) Акрополю, да спасет Афина молящего ее, да не бросит его! <…> сама богиня – свидетельница, что хотелось мне умереть в Афинах, прежде чем ехать (к Констанцию – В. А.). То, что богиня не предала и не оставила молящегося к ней, она показала делом, ибо повсюду была она водительницей моей и хранительницей, посылая мне вестников Гелиоса и Селены».

Лабар(ум) на реверсе монеты равноапостольного царя Константина I. Пронзенная древком лабарума змея олицетворяет поверженных врагов августа-триумфатора и Христианской Веры

В заранее назначенный день торжественной инвеституры август Констанций перед лицом всех расквартированных в Медиолане римских войск, взяв Юлиана за правую руку, возвел его на окруженную, словно лесом, орлами, драконами и иными военными знаменами (в числе которых, надо полагать был и священный лабарум – победоносный стяг Константина Великого, главное знамя Римской «мировой» империи)[121]трибуну, с высоты которой обратился к «славным защитникам отечества» с краткой речью об опасности, грозящей Римской «мировой» державе, в особенности же – опустошаемой воинственными «варварами» Галлии. «Я хочу предоставить власть цезарю Юлиану» – возгласил Констанций – «моему, как вы знаете, двоюродному брату; его скромность, делающая его столь же дорогим мне, как и мое с ним родство, стяжали ему признание, и в нем виден молодой человек выдающейся энергии. Свое желание сделать его соправителем я ставлю в зависимость от вашего согласия, если вы считаете это полезным для отечества».