Воин-монах на престоле полностью

Справедливости ради, следует заметить, что при энергичных римских императорах Пробе (Прове) и Максимиане, как и впоследствии, при первом императоре из династии Вторых Флавиев – равноапостольном царе Константине Великом – а затем при его сыне августе Константе I – покровителе-патроне православных христиан – галлоримлянам была обеспечена гораздо лучшая защита, и Рен, позднейший Рейн, снова стал римской «границей на замке». Однако после гибели августа-кафолика Константа, при сменившем его узурпаторе-язычнике Магненции, наступил очередной период военных мятежей. Констанций же допустил непростительную ошибку, призвав «варварские» племена ударить во фланг узурпатору (и даже дав им с этой целью письменное разрешение, а по сути дела – приглашение! – вступить в римские пределы; на это разрешение «варвары» впоследствии ссылались при переговорах с римскими властями, как на законное обоснование их права поселиться на территории римских Галлий).

«Немирные» германцы – франки (у Ливания – «фракты») и алеманны – воспользовались царившим в римском стане беспорядком (если не сказать – полнейшим хаосом), чтобы сравнять с землей римские укрепления и города, оставшиеся без гарнизонов (переброшенных ожесточенно враждующими между собой претендентами на римский императорский престол, так сказать, с «внешнего фронта» на «внутренний фронт» – завладеть венцом «повелителей мира» было для них важнее, чем обеспечить безопасность границ этого «мира»). После взятия германцами Колонии Агриппины в лимесе образовалась не просто зияющая брешь, а прямо-таки распахнутые настежь перед «немирными» германцами ворота для дальнейших вторжений в самую глубь римской территории. В период, непосредственно предшествовавший вступлению микроскопического войска Юлиана в бурно и радостно приветствовавшую его Виенну, ужасы германского нашествия достигли своего апогея. Все указывало на неминуемое повторение катастрофы, постигшей римскую Галлию в предыдущем столетии.

Германцы-алеманны (алеманы, аламанны, алламаны)

«<…> множество германцев» – писал Юлиан в своем послании афинскому сенату и народу – «безнаказанно расположилось близ разграбленных ими городов Галлии. Были разрушены стены где-то около сорока пяти городов, не считая башен и маленьких крепостей. По нашу сторону Рейна варвары владели тогда целой страной, простиравшейся от его истоков до океана. Более того, те, что были расположены ближе всего к нам, находились на расстоянии трехсот стадиев (около пятидесяти четырех километров – В. А.) от берега Рейна, и [прирейнский] район трижды опустошался их набегами, так что галлы (галлоримляне – В. А.) не могли даже пасти там скот. Были и оставленные жителями города, под которыми еще не разбивали лагеря варвары…».

Ритор-любомудр Ливаний описывает ситуацию, сложившуюся в Галлии перед прибытием туда цезаря Юлиана более подробно, чем сам цезарь-философ:

«И вот он (благоверный август Констанций II – В. А.) письмами открывает путь варварам («немирным германцам» – В. А.) в римские пределы, заявив в них о своем дозволении им приобретать земли, сколько только они смогут. Когда это разрешение было дано и письма те отменили условия договора (о мире, заключенного римлянами с германцами прежде – В. А.), они хлынули (в беззащитную римскую Галлию – В. А.) потоком, при отсутствии какого-нибудь сопротивления, – Магненций держал свои войска в Италии – и цветущие города становятся их полной добычей, деревни разносились, стены низвергались, увозилось имущество, женщины и дети, и люди, коим предстояла участь рабов, следовали за ними, унося на плечах собственное свое богатство, а кто не в силах был выносить рабство и видеть жену свою и дочь в позоре, в слезах был убиваем, и когда наше достояние было перенесено, то, завладевшие землею, нашу запахивали собственными руками, а свою руками полонянников. Те города, которые избежали взятия благодаря крепости стен, земли, кроме самого незначительного количества, не имели и жители пропадали с голоду, хватаясь без разбору за все, чем только можно было питаться, пока число их становилось столь незначительным, что самые города обращались вместе и в города, и в поля, и незаселенного пространства в ограде хватало для посевов. Действительно, и быка запрягали, и плуг влачился по земле, и семя бросали, всходил колос, являлся и жнец, и молотильщик, и все это в пределах ворот города, так что пленных никто не назвал бы более злосчастными, чем тех, кто остались дома.» («Надгробная речь Юлиану»).