При решении этой задачи цезарь Юлиан обрел надежную опору в человеке, сыгравшем в его подготовке к ее успешному выполнению роль, аналогичную роли, сыгранной в пору юности Юлиана ученым готом Мардонием. Этот человек (уже упоминавшийся на предыдущих страницах настоящего правдивого повествования) стал доверенным лицом Юлиана, его близким другом и одновременно – добросовестным, ответственным и надежным руководителем, которому цезарь, по его собственным воспоминаниям, следовал так же послушно, как своему первому учителю. Этим человеком (которого Ливаний сравнил с гомеровским Фениксом – учителем и воспитателем кумира Юлиана – Ахиллеса), был Саллюстий (или Салютий) Сатурниний Секунд, поднявшийся по иерархической лестнице до ранга наместника Галлии, а впоследствии – наместника-префекта римского Востока и консула, один из тех образцовых и безупречных римских чиновников, что посвятили всю свою жизнь служению «мировой» державе «потомков Энея и Ромула». Саллюстий был римлянином галльского происхождения. Он родился в начале IV века и получил превосходное по тем временам образование. Саллюстий был столь же искушен в юриспруденции, сколь и в риторическом искусстве, обладал обширными познаниями и в области философии, сочетая в своей натуре чрезвычайную любезность, обходительность, учтивость, словом – «вежество», или, как говорили римляне – «урбанитас» («столичность», «столичное обхождение) или «гуманитас» («человечность» в смысле «широта мировоззрения», «способность мыслить общечеловеческими категориями»; Константин Николаевич Батюшков переводил понятие «гуманитас» с латинского на русский язык как «людскость», противопоставляя, например в своем известном сочинении «Прогулка по Москве», людскость варварству), с ярко выраженным чувством справедливости и столь же ярко выраженным, истинно «староримским» чувством долга, характерным для времен, когда процветали воспетые на все лады Марком Порцием (Поркием) Катоном, Марком Туллием Цицероном, Квинтом Горацием Флакком, Титом Ливием, Публием (Гаем?) Корнелием Тацитом, как и многими другими ревнителями былой римской славы и добродетели «морес майорум», «(добрые) нравы предков». За что и снискал себе вполне заслуженную им славу самого выдающегося уроженца римской Галлии за весь IV век.
Под влиянием Саллюстия, без лести преданного молодому цезарю, последний, несмотря на оставшийся неизменным приоритет, отдаваемый им всему греческому перед всем латинским, постепенно приобщился к исповедуемому даровитым галлоримлянином (новому для Юлиана) культу Гения (а по-гречески – Демона) римского народа, или римской нации (почитаемой племянником равноапостольного царя Константина, по большому счету, не более, но и не менее, чем ответвлением или, так сказать, боковым побегом древа нации куда более великой во всех отношениях – нации эллинской) – «божественного существа, таинственного и грозного», совершившего в галльских провинциях в грозные годы III столетия подлинные чудеса и ниспосылавшего Галлии, в период от Клавдия II Готского до Проба[129], непрерывную череду героических венценосных защитников, не только периодически изгонявших германских интервентов с галлоримской территории, но и столь же периодически переносивших военные действия на приграничные германские земли, так что все германо-римское приграничье пребывало в состоянии непрерывной малой, или, если использовать современный военно-политический лексикон, гибридной войны. Видимо, не без влияния Саллюстия, Юлиан стал постепенно и, возможно, неосознанно или полуосознанно, отождествлять своего лучезарного небесного покровителя – Соля (Сола) – Гелиоса – с обожествленным (после смерти) основателем Рима на Тибре – Ромулом (и в то же время – с богом войны Марсом-Квирином, аналогом греческого Ареса, чьим сыном римляне-квириты считали Ромула со времен седой древности своего «царствующего града»), называть хранимый девственными жрицами священный огонь в храме Весты «огнем Солнца» и вообще усиленно «романизировать» свои остававшиеся по-прежнему преимущественно эллинистическими представления и ценности. На момент знакомства Юлиана с Саллюстием тот уже весьма преуспел в делах государственного управления, считался особенно ценным экспертом по делам своей родной Галлии и непревзойденным знатоком всех связанных с Галлией вопросов.
Римские «охотники за головами» в приграничном германском селении (III век)
