Воин-монах на престоле полностью

Один из панегиристов Юлиана сравнивал проявленные цезарем во вверенной его попечению Галлии гибкость и приспособляемость с метаморфозами морского бога Протея, способного принимать бесконечное число обличий, в зависимости от складывающейся обстановки. По словам другого современника – Аммиана Марцеллина – «В нем (Юлиане – В. А.) бушевала врожденная энергия, он слышал вокруг себя шум битвы, бредил поражениями варваров и уже готовился собрать воедино обломки провинции, если его появление на поле (военных – В. А.) действий состоится в добрый час. Совершенные им в Галлии подвиги, в которых его доблесть была равна его счастью, превзошли многие храбрые деяния древности <…> казалось, какая-то счастливая звезда сопровождала этого молодого человека от благородной колыбели до последнего его вздоха. Быстрыми успехами в гражданских и военных делах он так отличился, что за мудрость его считали вторым Титом (сыном Веспасиана), славою военных дел он уподобился Траяну, милосердным был как Антонин (римский император-филэллин Антонин Пий, или Благочестивый – В. А.), углублением в истинную философию был близок к Марку (Аврелию – В. А.), поступки и нравственный облик которого он представлял своим идеалом. <…> первые проявления великолепного дарования этого человека <…> подобает поставить выше многих его удивительных дел, совершенных позднее, потому что он в годы нежной юности, как Эрехфей[128], воспитанный под сенью храма Минервы (то есть хранительницы городов – богини мудрости Афины – В. А.), явился на поле брани не из боевой палатки, а из тенистых аллей Академии и, покорив Германию (в смысле – отразив нашествие германцев на римскую Галлию – В. А.), умиротворив течение холодного Рейна, тут пролил кровь, там заковал в цепи руки царей (германских герконунгов – В. А.), запятнанных убийством (римских подданных – В. А.)» («Римская история»).

Бородатый император Юлиан на римской монете

Как уже упоминалось выше, Юлиана с детства-отрочества-юности тщательно изолировали от всего, как-либо связанного с изучением военного дела, да и вообще всего, что могло развить в нем интерес к предметам, важным для царевича, члена императорской фамилии и будущего императора. И все же севаст Констанций отправил его в Галлию с военно-политической миссией. Блаженному августу было все равно, покажет ли себя там Юлиан способным к выполнению этой миссии, окажется ли он на высоте своего нового положения и сана, или нет. Благоверный севаст вовсе не стремился к реальному соединению в своем заместителе, представителе и посланце внешних признаков самодержца и подлинного самодержавия. Однако Юлиан, вопреки ожиданиям подозрительного и коварного деспота, оказался переполненным кипевшей в нем ключом энергией и лихорадочной жаждой действий, присущей только натурам подлинных и прирожденных вождей. И никак не мог удовольствоваться ролью чьей-то марионетки, влачащей призрачное существование в позолоченной клетке. Чем более непомерными, превосходящими человеческие силы представлялись ему в Виенне трудности стоящей перед ним задачи, тем яснее он распознавал в ней возложенную на него божественную миссию, достойную и посильную его энергичной натуре. И потому на протяжении заполненной неустанными трудами и заботами зимы, проведенной им в своем дворце на берегу Родана (современной Роны), он поторопился обрести все знания и развить в себе все способности и качества, которых ему еще не хватало для избавления римской Галлии от «варваров».