Едва успев подписать смертный приговор, вынесенный им цезарю Галлу, переменчивый нравом севаст Констанций II был внезапно охвачен чувством раскаяния. Он спешно направил вдогонку гонцу, мчавшемуся в Фланону со смертным приговором, другого, с поручением доставить туда же отмену этого приговора. Однако же злокозненный скопец Евсевий был, как всегда, начеку и позаботился о том, чтобы гонец, доставивший помилование, добрался до места казни только после приведения приговора в исполнение.
Лишь только распространилась весть о том, как молниеносно блаженный август разделался с цезарем Галлом, придворные подхалимы столь же молниеносно принялись состязаться в самой низкой лести, превознося до небес отвагу и счастье своего господина и повелителя.
Ведь уже дважды оказалось достаточно одного его кивка, чтобы лишить власти двух цезарей – Ветраниона и Галла – с такой легкостью и скоростью, как если бы речь шла об отставке простого солдата. Столь безудержный подхалимаж вконец помутил разум римского самодержца, окончательно низведя его до уровня послушного орудия придворных лизоблюдов. Расправившись с цезарем Галлом, автократор распорядился, с их подачи, держать всех своих высокопоставленных чиновников, которым поручал управлять префектурами, диоцезами и провинциями Римской «мировой» империи, под надзором особой тайной полиции. Численность этой полиции была значительно увеличена. Ее агенты были обязаны регулярно направлять человеколюбивейшему августу максимально подробные и обстоятельные донесения о поведении их поднадзорных, причем эти отчеты носили, так сказать, перекрестный, или перестраховочный, характер (ибо за одним поднадзорным следил не один секретный сотрудник, а несколько), чтобы назначенные самодержцем контрольные инстанции имели возможность сравнивать донесения разных агентов между собой на предмет их достоверности. Имперские – лучшие в мире! – дороги были переполнены гонцами, спешно, часто загоняя лошадей, доставлявшими эти бесчисленные донесения ключников, поваров, брадобреев, массажистов, банщиков и прочих доверенных лиц благоверному августу. Само собой разумеется, кроме этих штатных осведомителей, не было недостатка и во внештатных, добровольных, также вносивших свою посильную лепту в общее дело доносительства. В результате благоверному августу теперь следовало опасаться, что любой испытанный в походах и сражениях с врагами «мировой» империи – как внешними, так и внутренними – отважный полководец, только что отразивший очередное нашествие «варваров», пытавшихся прорвать имперскую границу, испытывал все большую склонность к поднятию военного мятежа – по той единственной причине, что боялся пасть жертвой мстительной зависти подозрительного деспота. Самого же благочестивого августа втайне иронично поздравляли с тем, что он, судя по всему, еще был в милости у своего же ключника Евсевия – подлинного организатора и закулисного руководителя этой, с позволения сказать, системы управления.
Вскоре в славный город Аквилею – «царицу Адриатики» – потянулись вереницы истощенных до предела кандальников, стонавших под тяжестью своих цепей. Это были отнюдь не «варвары»-военнопленные, а офицеры и придворные цезаря Галла, которых их злосчастный господин увлек вслед за собой в своем падении (столь же стремительном, как и его недолгий взлет) – оклеветанные множеством доносчиков, или, по-латыни – делаторов. Август Констанций был к ним беспощаден, приговаривая одних – к смерти, других же – к изгнанию (естественно, с конфискацией в пользу императорской казны имущества приговоренных). Даже к представителям христианского духовенства император проявил крайнюю строгость и суровость, подвергнув депортации большое число обвиненных доносчиками клириков, включая даже старого миссионера-«индийца» Феофила, пользовавшегося в свое время огромным влиянием при императорском дворе.
Карающий меч правосудия едва не коснулся и Юлиана. Явившись ко двору блаженного августа в Медиолан, он узнал о выдвинутом против него обвинении…нет-нет, пока что не в государственной измене, а в…самовольном отъезде из Макелла. А также в тайных, несанкционированных встречах со своим сводным братом Галлом, в те дни, когда впавший в немилость цезарь проездом пребывал в Константинополе. Юлиан защищался от этих обвинений что было силы. Он доказывал, что никогда не делал ничего без санкции благоверного августа, и защищался так умело, что смог опровергнуть все выдвинутые против него обвинения.
Тем не менее, попытки Юлиана, добиться незамедлительной аудиенции у благоверного августа долгое время оставались безуспешными. Евнух Евсевий явно опасался влияния, которое Юлиан мог приобрести на своего венценосного двоюродного брата в случае их более близкого знакомства и общения. «Полудержавный властелин»– кувикулярий предпочитал иметь дело с одним господином, а не с двумя. Поэтому Юлиану пришлось дожидаться аудиенции у императора несколько месяцев, показавшихся ему нескончаемо-долгими.
