«Осмотрели все остальное. «Пойдем же, – сказал он, – в ограду Афины Илионской. Радушно он привел меня и открыл храм, и как если бы свидетельствовал, показал мне все изваяния в совершенной сохранности, не предпринимая при этом ничего из того, что делают обычно нечестивцы (христиане – В. А.), напечатлевая знаки на свои нечестивые лбы (осеняя себя Крестным знамением – В. А.), он также не свистел себе под нос (в знак презрения и неодобрения – В. А.), как это они делают. Ибо эти две вещи суть вершина их богословия: свистеть демонам и крестить лбы. Про эти два обстоятельства я обещал сказать тебе. Но вот подвернулось еще и третье, и думаю, не следует обходить это молчанием. Этот самый Пегасий зашел вместе со мной в храм Ахиллеса (расположенный на расстоянии двух или трех километров от Илиона близ мыса Сигий – В. А.) и показал мне его вполне сохранившийся гроб, в то время как я был осведомлен, что он был им разбит на куски. Но он даже приближался к нему с великим благоговением, и я это видел собственными глазами. Я слышал от тех людей, что сегодня являются его врагами, что он возносит с молитвою жертвы Гелиосу и почитает его втайне. Неужели же ты не примешь этого моего свидетельства, даже если бы я был частным лицом? Но об отношении каждого из людей к богам кто может дать достовернейшее свидетельство, нежели сами боги? Мог ли я назначить Пегасия жрецом (языческого культа, после начала религиозной реформы ставшего августом Юлиана – В. А.), если бы имел некое свидетельство его неблагочестия относительно богов? И если в те, прошедшие времена потому ли, что он стремился к могуществу, или для того, как он часто говорил мне, чтобы спасти храмы богов, он облачился в те одежды (облачение христианского епископа – В. А.) и только притворялся нечестивым до той степени, до какой обязывал его сан – а ведь и в самом деле ясно, что он не нанес ущерба ни одному храму (старых богов – В. А.), разве что немногим камням, как предлог, чтобы спасти остальное – так что же, если мы примем это в расчет, то разве будем поносить его за его поступки, как это делает Афобий, и о чем молятся все галилеяне, то есть чтобы увидеть его пострадавшим? И если тебе не безразличны мои желания, ты воздашь честь не только ему, но и всем обратившимся, чтобы они с большей готовностью слушали меня, когда я призываю их к добрым делам, и чтобы остальные имели меньше причин для веселья. Но если мы отвергнем тех, что приходят к нам по своей доброй воле, то никто не будет готов услышать нас, когда мы призовем их.» («О Пегасии»).
Поведение епископа Пегасия Илионского позволило Юлиану разгадать его тайные помыслы. Царевич внимательно наблюдал за ним, задавая ему многозначительно-коварные вопросы. А епископ, наверняка посвященный в тот или иной тайный культ – возможно, почитатель Митры (каковым, к тому времени, был и сам Юлиан), проживал и окормлял духовно свою «галилейскую» паству слишком близко от Пергама (кстати говоря, Пергамом, по Гомеру, назывался городской кремль-цитадель Трои-Илиона) и Эфеса, чтобы не знать того, что оставалось неизвестным «широким массам»; он вел себя крайне тактично, сумев заинтересовать и привлечь к себе внимание пытливого царевича многозначительной и изящной манерой ответов на поставленные вопросы…
Случай этого двуличного христианского душепастыря – типичного «волка в овечьей шкуре, не менее успешно, чем сам Юлиан, практиковавшего «двоемыслие» – не представлял собой ничего необычного: он снисходительно-терпимо относился к умащению своими согражданами изображений «идолов» елеем, приближался к «истуканам», не оградив себя предварительно крестным знамением. Впоследствии же, став, по воле императора-вероотступника, языческим иереем-жрецом, не раз давал повод для обеспокоенности своему новому «священноначалию» – главам реорганизованного Юлианом (во многом – по христианскому образцу) культа «отеческих» богов. В ходе ожесточенных религиозных конфликтов IV столетия в «пограничной зоне» обеих враждующих между собою партий было немало авантюристов-«флюгеров», державших нос строго по ветру и всегда готовых молниеносно переметнуться на сторону победителя (взять хотя бы того же Екиволия).
Вскоре в паруса галеры сводного брата казненного цезаря Галла подул благоприятный, как для курса корабля царевича, так и для его, Юлиана, судьбы, попутный ветер. Беспрепятственно проплыв Эгейским морем, пройдя вдоль побережья Греции, он благополучно прибыл к берегам Италии. Непредсказуемый август Констанций II ожидал царевича в Медиолане.
<p>Глава восемнадцатая</p><p>В тенетах клеветы</p>
