Воин-монах на престоле полностью

Впрочем… не лучше ли дать слово самому Юлиану, достаточно подробно описавшему то, как епископ наблюдал за ним, а он, в свою очередь – за епископом – или, точнее, слова и поступки Пегасия, свидетельствующие о том, что сей христианский церковный иерарх «имел мудрость почитать и прославлять богов». «Пегасий вышел меня встречать, поскольку я хотел познакомиться с городом, – это был мой предлог для посещения храмов – он стал водить меня повсюду и всё мне показывать. И вот, послушай, его дела и слова не оставили меня в неведении, что он и сам отнюдь не лишен чувства (почтения – В. А.) к богам. <…> Там есть героон (святилище героя – В. А.) Гектора (главного, если верить Гомеру, ратоборца троянцев, убитого в поединке Ахиллом – В. А.), его бронзовое изображение находится в крошечном храмике, а напротив, в открытом дворе, стоит громадный Ахиллес. Если ты видел это место, ты, конечно, представишь то, о чем я говорю. Ты мог бы узнать от своего провожатого историю о том, почему большой Ахиллес был установлен напротив [храма Гектора] и занял весь открытый двор. Я увидел, что на алтарях еще горит жертвенный огонь, что они, можно сказать, пылают, и блестит умащенное изображение Гектора. Я взглянул на Пегасия и сказал: «Что же это? Разве илионяне приносят жертвы?» Так я испытывал его, чтобы выяснить его собственные взгляды.

«Разве нелепо, – отвечал он, – служить благому мужу, своему соотечественнику, так же, как служим мы мученикам?» Это [сравнение] не было, конечно, разумно, но это произволение и взгляд определенно принадлежали человеку образованному и тонкому, особенно если принять во внимание тогдашнее время».

Представляется совершенно естественным тот факт, что места погребения гомеровских героев сохраняли для паломничавших к ним последователей возрождавшегося эллинизма свою притягательную силу в эпоху, в которую гордость эллинов получила, так слазать, новый стимул, импульс и посыл. Таков был благочестивый обычай, всецело отвечавший религиозной потребности, способствовавший в описываемое время в рамках практики христианской церкви, развитию почитания мест, связанных с жизнью и смертью святых и мучеников, и царевич было небезынтересно повстречаться в Илионе с епископом «галилеян», объяснявшим особенности языческого культа героев (то есть – полубогов) с помощью тех же аргументов, посредством которых со временем стали обосновывать и объяснять все более распространяющийся культ мощей и христианских святых реликвий.

При встрече с Пегасием Юлиан выступал как бы живым воплощением образа мыслей и чувств истинного эллина. Никто из язычников не мог вместить в свое сознание, примириться с мыслью, вообразить себе, что можно преклоняться перед скромными смертными людьми, чаще всего – низкого происхождения, перенесшими жесточайшие и позорнейшие страдания во имя своей веры; язычники ограничивали свое почитание и преклонение знаменитостями античной истории (и, прежде всего – мифологии), упрекая исповедников веры в Распятого Спасителя в том, что они, «галилеяне», путем восхваления всех и всяческих форм унижения человека привлекают к себе жалкие, низкие, низменные души. То, что люди, бывшие никем и ничем не владевшие, плевать хотели на все блага мира, презирали их из благочестия и делали из нужды добродетель, было в глазах язычников, если не прямым и откровенным надувательством, бессовестным мошенничеством в стиле лукиановского Перегрина Протея[110], то несусветной глупостью. «Для иудеев – соблазн, для еллинов – безумие». Однако церковь, видимо, все еще опасается возрождения подобных языческих воззрений или настроений, по сей день требуя от верующих при Святом Крещении отрицаться Сатаны и всех дел его, и всех аггелов его, и всего служения его, и всея гордыни его…

Впрочем, дадим Юлиану возможность самому досказать историю своей достопамятной встречи с епископом славного города Илиона: