Всеволод продолжал переводить взгляд с брата на хана и обратно, пытаясь понять, почему никто из них не рассматривает даже возможности того, что великая сила старых денег и наёмников сбросит с престола его племянника. Ну, допустим, была та история под Вышгородом правдой. И каким-то новым чародейством утопил Всеслав, как говорили, огромную толпу ляхов. Но то — ляхи, а это Святая Католическая церковь и сам папа римский! И рати у них, вон, как сказано было, больше вдвое. Понимать же надо, что плетью обуха не перешибить. Словом, переживал Переяславский князь сильно.
Дядя Всеволод продолжил напрягать и на следующий день. Он не знал, что все его передвижения, встречи и разговоры вне княжьего подворья тоже внимательно отслеживались нетопырями и не только. Ночной негромкий разговор с одним из его присных повезло услышать и мне с крыши терема. Ну, хотя, как сказать, повезло…
— Ну⁈ — нетерпеливо прошипел князь переяславский, оставаясь в глухой тени крыльца. Ночью, конечно, везде темно, кроме мест, куда «добивал» свет факелов или звёзд, но тут, слева от ступеней и резных балясин, было и вовсе глаз выколи.
— Никак пока, княже, — отозвался тихий голос. — На каждом шагу черти его караулят, а так с виду и не скажешь. Везде, где стрелку́ сесть сподручно, уже его белобрысые сидят, да так, чтоб двое-трое всегда друг у дружки на глазах были. Не зря его Рысь свой хлеб ест.
— Ты тут не за тем, чтоб чужих воевод хвалить, Пахом! — чуть громче прозвучала реплика Всеволода. Если бы не ночь и тайная атмосфера — наверняка уже визжал бы. — Надо дело сладить, а не псов его нахваливать да себе цену набивать!
— Готовим, княже, готовим. Сладим, дай срок, — показалось, что в безэмоциональном шёпоте невидимой фигуры прозвучало тщательно скрываемое раздражение. Или не показалось?
— Мало времени, совсем мало! Друзья должны видеть, что в силе наш уговор. И про придумки его, и про самого́ Оборотня Полоцкого. А ты что?
— Монахи составов своих тайных ни за какие деньги не откроют. На торгу никто не знает, возчики у них все, как один, глухонемые, а в саму Лавру пролезть — как на княжий двор, та ещё задачка. Там кругом среди братии ратники калечные, рук-ног недобор, зато видят и слышат соколами. Хотели было мои умыкнуть у ручья одного, что в ту избу, где варят, вхож, да еле сами ноги унесли. А к ручью тому теперь меньше, чем впятером, не ходят.
Я подумал о том, что мысль, подсказанная отцу Антонию, про инвалидов в охране периметра, оказалась пророческой, а невидимый по-прежнему Пахом продолжал:
— Дворня у него такая, будто не один год в новиках отбегала, дело знают крепко, языкам воли даже бабы не дают. А та сисястая, Домной кличут, и вовсе иного сотника за пояс заткнёт, так всех застрожила. Того, кто в поварню заглянул, будто бы по ошибке, за волосы выволокла наружу, а уж орала-то… Есть там две девки у неё, недовольные вроде как. Через них спробую с отравой пролезть.
Я хотел было сразу же, мигом возвратиться в наше с князем тело, чтобы прихватить этих двоих на горячем, но решил чуть подождать. Услышанного уже вполне хватало для того, чтобы домой Всеславов дядя не вернулся, а вот фактов, кроме имени невидимого Пахома, пока было маловато. Ясно, что Чародей и не подумал бы сомневаться в моих словах. Но всё то немногое, что я помнил и знал про дезинформацию и агентурную работу из прошлой жизни, от особистов и «каскадёров», требовало подождать ещё. И любопытство, которое, как известно, губит кошек, сыграло на руку оборотню.
— С Одаркой ещё день-два, мыслю, и согласится она. Уж больно зла на Домну, — продолжал доклад невидимка. — С мастеровыми хуже. Ни один подмастерье из кузнецовых или плотницких про колдовство ничего не ведает. Ну, железо по-новому варить стали. Ну, проволоку зачем-то смолой мажут. Но ничего про громы с молниями пока.
И он глубоко вздохнул.
— Ну чего пыхтишь-то? — недовольно прошипел Всеволод.
— Душа не на месте, княже. Тревожно мне. Неправильно что-то. Будто не я за ними, а они за мной следят, каждый шаг, каждый вздох подмечая. На паперти словно каждый второй нищий да урод насквозь меня видит, даже слепые. Даже сейчас кажется, что Чародей рядом стоит. Без ухмылки, просто смотрит, как на мяса кусок, по-волчьи…
В голосе тайного злодея не было страха. Но была какая-то смертная тоска, неизбывная му́ка, какие бывали на моей памяти у тех, кто слишком часто и слишком долго играл со смертью. За день-два до того, как встретиться с ней в последний раз. И проиграть.
— Ну-ка не кисни! Ты и не такие дела обстряпывал, — а вот во Всеволодовом тоне была явная, вызывающе резко контрастировавшая с Пахомовой, неискренность. — Друзья обещали на неделю город и окру́гу нам оставить! Богатым человеком станешь, Полоз, уважаемым!
— Да, княже. Прав ты. За малым дело — успеть да не сдохнуть, — в еле слышной речь дядькиного зауго́льного специалиста энтузиазмом и не пахло, что фальшивым, что, тем более, настоящим.
