Именно там Фосетт познакомился с бароном Рики ди Портанова, который впоследствии женился на Пышечке, подруге детства Джоанны. В то время ди Портанова старался не афишировать свой титул; он сидел на мели и зарабатывал на жизнь своим бархатным голосом, дублируя итальянские фильмы на английский. Они с Фосеттом делили крошечную квартиру в переулке на Виа Венето. Кто приводил женщину на ночь, тот получал постель. Туалет находился в конце коридора.
Если бы не Джоанна Херринг, ди Портанова оставался бы обнищавшим и забытым членом «нефтяного клана» Калленов. Его мать носила фамилию Каллен, но она страдала психическим расстройством и практически не имела связи со своей семьей и ее деньгами. Джоанна убедила его, что он должен заявить о своих правах и отсудить долю семейного состояния. Он послушался, выиграл дело и через несколько лет стал неотъемлемой частью хьюстонского высшего общества — сказочно богатым бароном ди Портанова, завсегдатаем модных международных курортов. Он так разбогател, что однажды высказал желание приобрести нью-йоркский ресторан «Клуб 21» в подарок надень рождения своей супруги.
Как и многие поздно разбогатевшие люди, барон романтизировал свою бедную жизнь в Риме со старыми друзьями. Двадцать лет спустя он с тревогой узнал, что Фосетт болен и сидит без денег, и настоял на том, чтобы его старый товарищ по квартире приехал в Ривер-Оукс, где ему (в качестве официальной причины приглашения) предлагалось проследить за сооружением нового большого крыла особняка и плавательного бассейна. Фосетт принял билеты на самолет, встретился с лучшими врачами Хьюстона и познакомился с бароном и баронессой. Вскоре он стал заметным и всеми любимым членом «массовки» хьюстонского светского общества 1970-х годов, но ему не слишком нравилось жить в роскоши, внезапно свалившейся на него.
Начать с того, что в доме барона не все ладилось. Год назад верный лакей ди Портановы был застрелен, когда нес на ланч блюдо с холодными куропатками. Барон настаивал на том, что настоящей мишенью убийцы был он, а не слуга. Ходили слухи о враждебных родственниках, прибегающих к низменным средствам для защиты от притязаний барона на состояние Калленов. Когда новое крыло дома сгорело дотла, снова пошли разговоры о грязной игре. Фосетт испытывал иррациональное чувство вины, как будто он мог каким-то образом предотвратить беду. Без ясной цели и направления он чувствовал себя не в своей тарелке. После вторжения Советского Союза в Афганистан шестидесятичетырехлетний Фосетт сказал Джоанне, что он собирается покинуть Хьюстон и проникнуть в афганские горы, чтобы учить моджахедов партизанской тактике, которую он усвоил в Иностранном легионе.
Никакие увещевания барона и баронессы не могли остановить Фосетта, поэтому они устроили ему шикарный прощальный ужин в винном погребе лучшего хьюстонского ресторана. На следующее утро Джоанна Херринг проводила его в аэропорт, а спустя полгода, получив от него сообщение на тетрадном листке, сама прибыла в Афганистан со съемочной группой, чтобы открыть миру глаза на происходящее.
Уилсон проникся огромным уважением к Фосетту, считая его романтиком эпохи Возрождения. «Он любит красоту, любит войну и любит убивать плохих парней», — говорил он. Для него Фосетт был героем, который «убивал фашистов в Испании, расстреливал «мессершмиты» над Лондоном и охотился на русских в Гиндукуше. Как я могу отказать такому человеку?»
Но было трудно дать такой же лестный отзыв о фильме Фосетта. Он выбрал Джоанну в качестве блондинки-интервьюера и убедил Орсона Уэллса, еще одного своего старого товарища по Виа Венето, озвучить закадровые комментарии. Барон подготовил для хьюстонской премьеры фильма роскошный вечерний прием с высокопоставленными гостями. В качестве сцены он выбрал недавно восстановленное правое крыло своего особняка, выстроенное вокруг большого бассейна в греческом стиле, с громадными люстрами наверху.
Когда погас свет, на экране появился одинокий моджахед, осаживающий вздыбленного коня. Афганец с длинной белой бородой, поразительно похожий на Фосетта, подбежал к всаднику и спросил: «Командир, куда ты едешь?» На заднем плане возникла мелодия, словно взятая из приключений Эррола Флинна. «Я еду сражаться с русскими!» — прорычал моджахед. «Но, командир, как ты будешь сражаться с неверными без оружия?» Вопрос тут же сменился кадром с названием фильма: «Смелость — наше оружие».
Джоанна Херринг наблюдала за премьерой со смешанными чувствами. «Фосетт просто не мог заставить себя вырезать хоть что-нибудь», — говорит она. Она признает, что фильм получился не слишком утонченным, особенно во время ее бесед с моджахедами. «Афганцы рассказывают мне, как русские кололи штыками беременную женщину, а я пытаюсь разобрать их слова и улыбаюсь, все время улыбаюсь, потому что хочу поощрить их и дальше говорить по-английски».
После двухчасового сеанса, когда в зале снова зажегся свет, барон постучал по бокалу шампанского, встал и предложил тост.
— Это не реальность, — заявил он и широким жестом обвел крытый плавательный бассейн с огромными люстрами.
