Можно сказать, что будущее навязчивое желание бороться с русскими в Афганистане возникло у миссис Херринг еще в Париже, когда де Маренше организовал для нее и ее мужа встречу с одним из главных игроков своей глобальной сети, с блестящим пакистанским послом в Вашингтоне и будущим премьер-министром Пакистана Шахабзаде Якуб-Ханом, В конце 1970-х годов Пакистан был бедной страной, не пользовавшейся благосклонностью Вашингтона. Якуб-Хан, пытавшийся наладить дружеские связи, предложил Бобу Херрингу стать почетным консулом Пакистана в Хьюстоне. Тот отказался, но предложил кандидатуру своей жены. Так начались «любовные отношения» Джоанны с Пакистаном; безусловно, это было одно из самых невероятных дипломатических назначений, предпринятое страной с консервативным исламским режимом.
Как правило, обязанности почетного консула ограничиваются спасением пьяных моряков от тюрьмы, отправкой умерших граждан на родину для похорон и общей демонстрацией флага. Но Джоанна Херрринг вела себя так, словно стала полномочным послом или по меньшей мере торговым представителем. Она стала устраивать благотворительные мероприятия и однажды уговорила своих друзей-модельеров Пьера Кардена, Оскара де ла Рента и Эмилио Пуччи создать коллекции с использованием пакистанских национальных мотивов и разместить в Пакистане заказы на пошив одежды. Она путешествовала по пакистанским селениям, где вела с нищими мусульманами вдохновенные беседы о капитализме и вселяла надежду на то, что все они разбогатеют на продаже изумительных платьев и ковров, созданных ее знаменитыми друзьями.
Ни одна американка раньше не играла такую видную роль в продвижении пакистанских интересов, поэтому Пакистан наделил ее официальным статусом «почетного гражданина», и теперь к ней нужно было обращаться «сэр». Между тем в США ей удалось вывести невзрачных пакистанских дипломатов на публичную арену, включив их в списки гостей на своих великосветских званых вечерах наряду с такими видными особами, как Генри Киссинджер и Нельсон Рокфеллер.
Все шло замечательно до тех пор, пока пакистанские военные не пришли к власти и не повесили президента Зульфикара Али Бхутто, теперь более известного как отца Беназир Бхутто. Президент Джимми Картер одним из первых осудил нового диктатора Зию уль-Хака и обвинил его в расправе над пакистанской демократией и создании исламской атомной бомбы. Картер прекратил всякое военное и экономическое содействие Пакистану и объявил эту страну недостойной американской помощи.
Когда слово «Пакистан» стало ругательным в Вашингтоне, любой другой почетный консул этой страны мог бы пасть духом, но Джоанна Херринг отреагировала по-другому. Граф де Маренше недавно сообщил ей в доверительной беседе, что между свободным миром и коммунизмом стоят лишь семь человек. По его словам, Зия уль-Хак был одним из них. Поэтому она отправилась в Пакистан, готовая к поиску добродетелей в душе военного диктатора, и прибыла в Исламабад. Зия быстро завоевал ее сердце. Он пригласил ее на обед в своей простой военной штаб-квартире и объяснил, что не собирается переезжать во дворец Бхутто до тех пор, пока его народ голодает. Но главной неожиданностью этого визита стало глубокое впечатление Зии уль-Хака от встречи с миссис Херринг. Он был ортодоксальным мусульманином, а она христианкой, вернувшейся в лоно своей веры после духовных сомнений. Между тем их связь стала такой прочной, что ее называли самым доверенным американским советником Зии. Министр иностранных дел Якуб-Хан считал такое положение дел очень тревожным. «Он прислушивается к каждому ее слову, и это ужасно», — говорил он.
Их сотрудничество казалось еще более необычным с учетом того, что в это время Зия заново ввел строгие религиозные ограничения для женщин своей страны. Он относился к Джоанне Херринг с такой серьезностью, что, к полному замешательству своего министерства иностранных дел, сделал ее послом доброй воли Пакистана во всем мире и оказал ей высочайшие гражданские почести, наделив ее титулом
Во время русского вторжения в Афганистан в конце 1979 года отношения режима Зии уль-Хака с Соединенными Штатами едва ли могли еще ухудшиться, зато он был как никогда близок со своим почетным консулом, которая внушила диктатору мысль о том, что вторжение может обернуться настоящим благом для него. «Наконец-то русские открыто перешли границу, — сказала она ему. — Раньше они скрывались за своими марионетками, но теперь стали играть в открытую, и у меня появилась возможность что-нибудь сделать».
