Удовольствие осложнялось только одним обстоятельством. Со стороны, противоположной ступеням в воду, приготовилась к прыжку большая, в человеческий рост, мраморная пловчиха. Почему бы банщикам не поставить ее в женский бассейн, а тут заменить таким же мраморным парнем, к которому я был бы совершенно равнодушен? Пловчиха была, как полагается, в купальнике тех времен — ближе к пальто, чем к бикини. И в ее позе не было ничего сладострастного — чистый спорт. Словом, вариант пресловутой «девушки с веслом». Но ведь мне тогда и не надо было ничего эротического. Достаточно того, что она была ЖЕНЩИНОЙ. Поэтому я вынужден был плыть в одну сторону на спине, а в другую — брассом. Чтобы только не видеть ее. Хорошо еще, что в бассейне редко появлялся кто-нибудь еще — тогда это удовольствие еще не находило понимания в широких слоях населения, традиционно предпочитавшего парную и еще не слыхавшего о сауне с последующим купаньем в проруби.
А дальше сработала материна генетика. Оказавшись летом 1941 года в Саранске, я решительно предпочел общественной бане индивидуальный душ. И не изменил этому предпочтению до конца 40-х, пока не встал под душ в ванной отдельной квартиры. Все остальное — включая экзотическую сауну — приемлю только компании ради.
Из рассказанного выше нетрудно видеть, что мой личный досуг состоял в основном из игр и чтения, причем трудно сказать, на что шло больше времени. В свою очередь, из игр львиную долю времени занимали виртуальные «сражения» армий из пуговиц и кнопок на столе или на полу. И лишь сравнительно немного — игры на улице со сверстниками. А из чтения — основное время уходило на книги запоем, одну за другой. И относительно немного на детские журналы (это всего лишь вечер-другой в месяц) и на «Пионерскую правду» (сколько помню, она выходила тогда два-три раза в неделю и прочитывалась от корки до корки за полчаса-час).
Но ведь существовал еще и общественный досуг. Тут я мало чем отличался от нормальных членов советского общества 30-х годов.
На первом месте, конечно же, шло кино. Ленин недаром назвал его еще за полтора десятка лет перед тем «важнейшим из искусств». К середине 30-х годов оно взошло на пик своего развития, с которого стало скатываться лишь тридцать лет спустя, и нам еще предстоит особо поговорить об этой драме данной разновидности искусства. Первые фильмы, увиденные мною в начале 30-х на простыне, повешенной в проулке между избами в Ладе и в клубном зале «Московского корпуса», были еще немыми. Киномеханик вручную крутил ручку проектора, лента без конца обрывалась, а смена «частей» пленки представляла сложную процедуру, требовавшую перерыва минимум на пять минут. В Ладе это был фильм на какой-то кавказский абрекско-джигитский сюжет, а в Москве даже целая мопассановская «Пышка». Она запомнилась главным образом тем, что детей на нее почему-то не пускали, хотя, по сравнению с современным кинематографом, это было воплощенное целомудрие. Поэтому надо было приоткрывать дверь зала и в темноте ползком пролезать между стульями, чтобы невидимым забиться подальше в угол. Не скажу, чтобы видимость при этом была хоть в какой-то мере видимостью, но зато романтичность запретного плода (при угрозе быть выдворенным из этого рая за шиворот и с подзатыльниками) вполне оправдывала риск культурного мероприятия.
Впервые я узнал, на что способно Настоящее Искусство, какой катарсис (очищение, возвышение духа) может дать не только книга, когда отец повел меня в давно не существующее с тех пор здание кинотеатра на углу Пушкинской площади и улицы Горького на знаменитого «Чапаева». Мне жаль последующие поколения, которые уже не способны воспринимать подобные зрелища. Буквально несколько кадров вводных эпизодов — и ты (не только ребенок!) оказывался на фронте Гражданской войны. Психологически полностью перевоплощался в один из персонажей рядом с героями фильма. И перед тобой открывались пустые холмы, за которыми издали слышалась глухая барабанная дробь. А затем появлялось что-то темное со знаменем впереди. «Психическая атака»! И ты целую минуту был на волосок от смерти: на тебя неотвратимо шел враг со штыком наперевес. Все остальное воспринималось, как твое личное спасение. И когда Чапаев тонул в Урале-реке под всплесками пуль от пулеметной очереди с крутого берега — потрясение всего зала было таково, что если бы было физически возможно, все как один кинулись бы грудью на его защиту. И, что самое удивительное, это потрясение, постепенно угасая, растягивалось на несколько недель.
