Я вернулся домой, получил разрешение на дальний поход и вдобавок ватрушку на дорогу от бабушки. Впоследствии оказалось, что эта ватрушка была не только единственной отрадой дня, но и единственным средством поддержания сил до самого вечера. Подражая еще неизвестному мне тогда бравому солдату Швейку, я бодро замаршировал по стране к ближайшему селу. Там меня ожидало повторение пройденного в предыдущем магазине культтоваров. Не отчаиваясь, продолжал путь в следующее село, но и там была все та же карта СССР — и ничего больше. Выяснилось, что желаемое могло быть еще в одном населенном пункте, верст за семь. Я не поленился сделать крюк и туда — с тем же нулевым результатом. Потом подсчитали, что за восемь часов непрерывного марша с короткими привалами в магазинах я сделал около сорока верст, т. е. мог бы дойти почти до Саранска. Это было больше, чем полагается солдату, — да еще без привала и горячей каши на нем. Правда, и без солдатского багажа на плечах.
К концу похода, версты за две от дома, когда силы были на исходе, а голодная смерть на подходе, меня окликнул какой то старик, косивший сено за околицей деревни под Ладой. Это был дальний родственник — муж одной из бесчисленных двоюродных сестер бабушки. Я неоднократно встречался с ним, но никогда не заговаривал. Слишком уж загадочной личностью представлялся он мне — сегодня это выглядело бы чем-то средним между американским рейнджером и афганским моджахедом. Мне сказали, что до революции он был жандармом, т. е. в моих глазах — смертельным врагом трудящихся. Правда, уточняли: станционным жандармом, следившим за порядком на железнодорожной станции, а вовсе не гонителем Пушкина и прочих революционеров. Но все равно было известно, что всех жандармов перестреляли еще в 1917 году. Позже стало известно, что почти всех из оставшихся в живых в 1917-м ожидала страшная судьба если не в 1918–1920-м, то уж наверняка в 1937–1938-м. Как уцелел этот осколок прошлого — тайна для меня до сих пор.
Бывший жандарм поздоровался со мной, пригласил на кружку молока и ломоть хлеба, прихваченные им из дома (надо ли добавлять, с какой радостью принял я приглашение?), и мы провели полчасика в задушевной беседе. Старик поинтересовался, как здоровье и дела у родных в Москве и Ладе, ответил на мой аналогичный вопрос о его родне, а потом спросил, куда я пойду после школы и что я думаю о начавшейся войне. Я кратко рассказал ему о своем горе и выразил удивление, что на столько дней затянулась оборона: как и все, со дня на день жду контрнаступления.
Мой собеседник не одобрил моей профессиональной ориентации на армию. Он посоветовал мне «идти в служащие» — подразумевая не военных, а чиновников. И выдвинул критерий выбора жизненного пути, совершенно непонятный мне в те годы, но более чем понятный сейчас: «не ты несешь — а тебе несут». Сегодня мы знаем, что именно на этом принципе держится вот уже тысячу с лишним лет Государство Российское. И не только оно одно. Последуй я этому мудрому совету — пенсия бы была у меня в марте 2002 года не 1614 рублей 91 копейка, как у всех презренных российских профессоров-академиков, а по меньшей мере втрое выше. Даже если бы поленился наворовать на элитную квартиру, дачу и автомашину, а в 90-е годы — еще и на приличный счет в забугорном банке.
И уж совсем неожиданное услышал я про начавшуюся войну. Германец — человек серьезный, запомнились мне на всю жизнь его слова. С ним легкой войны не будет. (Старик, как я теперь понимаю, выражался предельно осторожно: ведь я вполне мог быть вторым Павликом Морозовым — и тогда конец ему и всей его родне). В Первую мировую тоже думали, что управимся за несколько недель, — ан вышло четыре года! И сейчас, думаю, получится не меньше. И народу положат во много раз больше. Так что готовься прожить в войне много лет. Конечно, свою страну защищать нужно. Но не попади по глупому в мясорубку, когда людей губят понапрасну только для рапорта начальству.
Сегодня мне сдается, что бывший станционный жандарм был единственным человеком в СССР, который понимал серьезность проблемы и намечал оптимальную линию поведения при ее решении.
Все остальное было как всегда в Ладе на протяжении всех 30-х годов. Разве только вместо прежних молодежных посиделок, где я бывал малолетним, но неизменно почетным членом, шли бесконечные пьянки проводов в армию и скороспелых прощальных свадеб. Но на войну молодежь и даже отцы семейств повзрослее шли весело, не подозревая, что двое из трех, если не трое из четверых, лягут там костьми, а из вернувшихся живыми столько же в ближайшие годы умрет от ран и водки.
