Теплушка принадлежала московскому заводу «Прожектор», в ней перевозились какие-то важные приборы, без которых трудно было развертывать производство в далеком Новосибирске, куда эвакуировали завод. За приборы отвечал начальник цеха этого завода и по совместительству — мой дядя. Приборы охраняли два бойца по имени Василий и Леонтий. А прочая публика составляла родню начальника цеха. В центре вагона докрасна раскалилась печурка, которая поддерживала вполне комнатную температуру и на которой мы готовили себе пропитание. Одна половина вагона была почти целиком занята ящиками с приборами — лишь сверху на нарах почивали два бойца. Ящики стояли на полу и в другой половине, но здесь оставалось место для двухэтажных нар. На верхних располагалась молодежь: мы с сестрой и тетушкой. На нижних — старшие: начальник цеха со своей женой и ее сестрой. Все остальное свободное пространство было битком набито багажом двух семей.
Достаточно сказать, что тетушка прихватила из Москвы не только чемоданы с одеждой, но и швейную машинку матери, а также мой велосипед — правда, в еще не собранном виде.
Сутки простояли на станции Саранск. Затем нас прицепили к какому-то составу, и мы проехали несколько десятков верст до станции Красный Узел. Еще сутки простоя. Нельзя забывать о том, что мы двигались навстречу почти сплошному потоку эшелонов. Из Сибири и с Урала везли, по сути, еще одну Красную армию, которая призвана была сменить разгромленную и отстоять Москву. Поэтому, с бесконечными долгими простоями, добрались до Казани — да и то объездом — лишь 5 декабря.
Из этих дней мне запомнилась лишь какая-то маленькая станция, на которой из солдатского котла продавали всем желающим в их собственную посуду по поварешке горячей пшенной каши ценою в один рубль порция, т. е. по тогдашним ценам — практически даром, но не более одной поварешки в одни руки. Я вышел из теплушки погулять, у меня на плече висела сумка, а в ней, помимо всего прочего — миска или тарелка (сейчас уже не помню), просто так, на всякий случай. Несколько рублей тоже валялись в кармане, но на них уже ничего нельзя было купить. И вдруг такой пшенный Клондайк!
Передо мной впервые в жизни встала суровая моральная дилемма: либо занять место в быстро набегавшей очереди, получить свой половник каши и затем устроить себе пир где-нибудь в темном углу, никому не рассказывая о таком эгоизме (вариант: принести мяску с кашей в вагон, заранее зная, что мне ее все равно отдадут, как самому младшему — в крайнем случае, разделят с сестрой) — либо занять очередь на всю компанию, добежать до вагона и привести возможно больше «своих», но почти наверняка столкнуться с уже пустым котлом, к которому вряд ли будут допущены новые пришельцы. До сих пор не знаю, какое бы принял решение — помню лишь, что колебания были мучительным! — если бы не увидел сестру, тоже вышедшую прогуляться. Красноречиво помахал ей миской и сказал стоявшим за мой, что занимаю на семерых. Сестра проявила сверхоперативность, и через минуту все население теплушки (кроме одного из бойцов, на которого, в порядке исключения, дали вторую порцию) уже получало кашу в свою посуду.
С такими же многочасовыми остановками ползли еще пять дней. 8 декабря добрались до Красноуфимска, а 10-го в час дня приехали на станцию Дружинино: это уже Урал — рукой подать до Свердловска. Здесь произошло расставание: одна семья в теплушке поехала дальше, на восток, в Новосибирск, и больше я дядю с теткой не видел (в Москву вернулась после войны только сестренка), а другая семья, просидев двое суток на станции, погрузилась в пассажирский поезд на юг и через двенадцать часов добралась до станции Бердяуш — это тогда всего в четырех часа пули до Златоуста. Но эти четыре часа стали для меня как четыре года войны для страны. Я едва не погиб.
Дело в том, что от Дружинино до Бердяуша мы ехали двенадцать часов в каком-никаком, но все же пассажирском вагоне. А в Бердяуше нам подали состав из разбитых вагонов электрички с напрочь вышибленными стеклами Ветер по ходу поезда гулял как в открытом поле, мороз был довольно сильный, и я начал промерзать. На четвертом часу пути в буквальном смысле не чует под собой ног, но не понимал, что это такое и какой ампутацией грозит. Поэтому не жаловался. Ну, а раз дитя не плачет — мать не разумеет.
Еще бы час-полтора такой езды, и одним безногим в России стало больше. К счастью, объявили: «станция Златоуст!». Я на деревянных ногах проковылял к выходу, с мучительным трудом добрел до вокзала, и пока мать бегала звонить отцу, что мы приехали, тетушка стащила с меня валенки и растерла ноги шерстяной варежкой так свирепо, что они стали гореть огнем.
Меньше, чем через час приехала легковушка, и уже в семь вечера 13 декабря мы были у отца в большой комнате «барака для инженерно-технических работников» (ИТР) поселка Уржумка в пятнадцати километрах от Златоуста — там, где мне предстояло прожить почти три военных года.
