Государственная система снабжения городов СССР продовольственными и промышленными товарами («колхозный рынок» был задавлен и играл чисто вспомогательную роль торговли семечками и прочими гастрономическими изысками в том же роде) была вовсе не рассчитана на наплыв беженцев, разом едва ли не удвоивших число едоков — как в лучших курортных селениях того времени. К тому же она начала давать сбои, поскольку железные дороги (автотранспорт был еще, можно сказать, в зародыше) стали, по понятным причинам, работать «на фронт». Поэтому к сентябрю из магазинов исчезло все, напоминавшее мясо или рыбу, а за хлебом, картошкой, крупами и макаронами стали выстраиваться огромные очереди с истошными криками: «больше кило в одни руки не давать!» К карточной же системе возвращаться не торопились по чисто политическим причинам: ее отменили всего за несколько лет перед тем, в 1934 г., и очень этим гордились. Кто же решился бы взять на себя ответственность за отступление от такого достижения социализма? Да и не до того было. Для любого решения подобного характера требовалось указание «сверху», а «наверху» были заняты совсем другим, и до таких мелочей, как население, руки не доходили.
Короче, к середине сентября на полках магазинов остались только батареи «Советского шампанского», перемежаемые бутылками уксуса и заставленные горками крабовых консервов. Заводы по переработке тихоокеанских крабов начали работать на полную мощность незадолго до войны (равно как и заводы по ускоренному изготовлению шампанского), пускать эту буржуйскую роскошь на экспорт было некуда, а для советского народа шампанское и крабы были экзотикой.
Во всем государстве от Москвы до Владивостока не осталось ни одного сельпо, где рядом с макаронами и водкой не красовались бы дальняя родственница мадам Клико и диковинные «морепродукты». Их игнорировали напрочь не только из-за несовместимости с духом русского народа, но и просто по цене. Насколько помню, банка крабов стоила 3 рубля 65 копеек — на такую прорву денег можно было прокормить многодетную семью не один день. А бутылка шампанского обходилась намного дороже бутылки водки и искомого эффекта не давала, даже если ее, давясь, выпить залпом.
И вот в этой сложной проблемной ситуации рядовая саранская учительница — и по совместительству моя родная тетка — проявила стратегическое мышление, напрочь отсутствовавшее у кого бы то ни было в Москве. Она мобилизовала все до копейки далеко не астрономические финансовые ресурсы двух семейных бюджетов и отправила нас с сестрой по окрестным магазинам скупать десятками никому не нужные банки с крабами. После этого население города Саранска, как в Гражданскую войну за двадцать лет перед тем, двинулось в окрестные седа и деревни менять одежду, посуду и другие предметы домашнего обихода на мешок картошки — единственное, что могли предложить разоренные «коллективизацией» крестьяне. А наша сдвоенная семья перешла на рацион, которому мог бы позавидовать любой Рокфеллер: утром каждому — треть банки крабов, в обед — еще треть, наконец, вечером — последняя треть. Если запивать такую гастрономию полулитровой кружкой горячей воды без сахара, именуемой «чаем», то голодная смерть отодвигается на неопределенное время.
Конечно, кое-что к этому удавалось «доставать» в километровых очередях. И в соседнее село к дальним родственникам за мешком картошки в обмен на что-то из одежды умершего хозяина дома тоже ходили. Но в основе питания были и оставались крабы. Правда, без шампанского.
Я выдержал такую диету месяца полтора — до самого ноября, в конце которого мы расстались с Саранском. Но в один далеко не прекрасный день — то ли организм не выдержал, то ли банка попалась бракованная — меня вывернуло так мучительно, что больше на крабов до конца своей жизни смотреть не мог. К счастью, в эти дни стала, наконец, восстанавливаться карточная систем и в магазинах можно было купить несколько сот граммов не только крабов (которые, впрочем, давно исчезли: не одни мы оказались такими умными). Поэтому моя суточная банка крабов была передана другим счастливцам, а я вынужден был отсиживаться на хлебе-макаронах. Но не роптал.
В 8 часов вечера 28 ноября 1941 г. большая группа беженцев, которых тогда предпочитали называть «эвакуированными», приехала на грузовике на железнодорожную станцию города Саранска и погрузилась в обычную двухосную теплушку с печкой. Из тех, на которых катались и в русско-японскую, и в Первую мировую и в Гражданскую под незримой вывеской: «сорок людей или восемь лошадей». В Саранске остались одна сестра матери со своей дочерью, а на вокзал приехали другая сестра со своими мужем и дочерью, к которым присоединилась мать со своим сыном и сестрой мужа.
