Во-вторых, он умел вырезать ножом из брусочков дерева не длиннее пяти-шести сантиметров самые настоящие линкоры, крейсеры, эсминцы и подлодки. С надстройками из наклеенных планок и с пушками из тонких проволочек. Затем он вытаскивал книгу о морских сражениях и разыгрывал их на полу как по нотам. Это было намного круче моих пуговиц и кнопок. Сердце таяло от удовольствия: я часами брал реванш за свою не сложившуюся военно-морскую жизнь в качестве генерал-адмирала флота, враждебного Борькиному.
Но, конечно же, больше всего времени отнимали происки и интриги, составляющие суть всякого сообщества людей вообще и подростковой компании в частности. Что сказал Борис Ф., над чем посмеялась Ира Р. — эта информация по важности шла сразу же за родительскими нагоняями и фронтовыми сводками.
То, что мне сразу после окончания учебного года придется идти на работу, в нашей семье не обсуждалось — разумелось само собой. И дело было не в патриотизме, не в «помощи фронту» — это тоже разумелось само собой. Просто время было очень голодное. Уже приходилось упоминать, что случалось видеть на улице трупы стройбатовцев из Средней Азии, умерших от голода, точнее, от скудных пайков непривычной пищи. Это, кстати, явилось впоследствии одной из причин, по которым я не считал грозивший очкарику стройбат хорошим путем в армию.
Что же касается нашей семьи, то питание было проще простого: отец и его сестра считались «итээровцами» и получали по карточкам 800 граммов хлеба в день каждый (плюс «итээровские добавки», но, в отличие от «высокого начальства» никаких «спецпайков» не полагалось), плюс на работе давали обед из баланды и картошки или каши. Мы же с матерью считались «иждивенцами», что равнялось 400 граммам хлеба безо всякого обеда. Были, конечно, продкарточки и на другие продукты, но на них время от времени выдавали на месяц лишь по пол-литра постного кисла, по полкило макарон или крупы, т. е. роскошь, которая общей картины не меняла. А лишний «рабочий» — это еще 800 граммов хлеба в день, плюс обед.
Сегодня такая разница может показаться пустяковой. Но когда запиваешь кусок хлеба утром и вечером кружкой кипятка, и это называется «чаем», а днем такой же кусок хлеба и тот же кипяток в тарелке называется «обедом», то разница между 400 и 800 граммами — огромная.
Вот почему мне была судьба идти «в рабочие», и вопрос состоял только в том, куда именно. Мать, по извечному материнскому милосердию, начала было происки и интриги, чтобы меня пристроили в «рабочие» по караульной части. Проще говоря, вахтером. Но ей разъяснили, что это нереально: вахтера в случае чего сажают в тюрьму или расстреливают, а с 15-летнего сопляка какой спрос? Короче, дорога оставалась одна — к станку.
Авторитет отца на заводе, несмотря на отсидку в тюрьме, был достаточно высок. Думаю, именно поэтому из отдела кадров меня препроводили на аудиенцию аж к главному инженеру завода. Тот прежде всего спросил, умею ли я читать чертежи? Я хвастливо сообщил, что в 6-м и 8-м классе у меня по черчению был «хор», а в 7-м — даже «отл».
Главный пояснил, что дело не в отметках. Меня можно направить в обычный цех на серийную продукцию. Там освоил одну операцию — и гони каждый день безо всяких чертежей до конца войны. Но там рабочих хватает (было известно, что нехватку рабочей силы восполняли заключенными). А можно направить в инструментальный цех, где делают измерительные приборы и иное оборудование для обычных цехов. Но там каждое изделие — «штучное», требует множества неповторяющихся операций и без понимания чертежа не обойтись. А людей не хватает.
Я попросил разрешения попробовать трудное. И мы сговорились на том, что начну я в инструментальном цехе, а если не получится — перейду на серийное производство в обычный.
Затем в кабинет к главному был вызван начальник инструментального цеха, и начался оскорбительный для меня разговор. Начцеха усомнился в том, что 15-летний молокосос окажется способным, как все, простоять у станка 11,5 часов с 20-минутным перерывом на обед и двумя 5-минутными «перекурами». А по средам — и все 18 часов, с последующей пересменкой. Он предложил, в порядке эксперимента, начать с 4-часового рабочего дня, а если получится, перейти на 6-часовой, 8-часовой и так далее.
Я так оскорбился, что до сих пор помню такую пощечину своему мужскому достоинству. И поскольку голос мой от обиды самым предательским образом задрожал, было решено провести эксперимент в обратном порядке: сначала дать нагрузку, «как всем», а если не выдержу, поискать способ смягчения моей участи.
Наутро следующего дня я встал ровно на четыре месяца к станку «как все». Мастер подвел меня к немецкому плоскошлифовальному «Юнгу» 1914 года рождения и показал, как шлифуется простейшая деталь — нечто вроде металлического спичечного коробка из фрезерного цеха. Тут же посоветовал не стоять у станка до вечера — с непривычки ноги откажут — а пока идет шлифовка, присаживаться на край стоящего рядом ящика с заготовками. И дело пошло наилучшим образом.
