Готовиться к экзаменам эта публика будет по конспектам с противоположного полюса. Впрочем, чаще всего никаких конспектов и не требуется. Все знания, которые надлежит освоить за семестр, приобретаются за десяток часов тщетных попыток понять хоть что-нибудь в учебнике, по которому читал лектор, в ночь перед экзаменом. И если повезет, можно схлопотать абсолютно такую же «четверку», как и прилежный конспектолог.
Остальное студенчество размещается в промежутке между этими двумя полюсами по так называемой «нормальной кривой»: больше всего посередке, с постепенным убыванием к обоим полюсам. Это и есть нормальный, массовый студент, способный и вздремнуть минуту-другую от постоянного умственного и эмоционального перенапряжения, и немного посплетничать, и сыграть при случае партию чего-нибудь менее продолжительного, нежели преферанс. Но в общем и целом следящий за потоком словосочетаний лектора и даже делающий в своей тетрадке какие-то пометки, непонятные никому, в том числе и ему самому. Этот студент тоже получает все 100 % знаний в ночь перед экзаменом. Вся разница — с гораздо меньшим изумлением лихорадочно листает страницы учебника.
Я явно не принадлежал ни к одному из полюсов. Мало того, как истый педантичный козерог, попадал на «нормальной кривой» в точку, расположенную гораздо ближе к первому полюсу, нежели ко второму. Иными словами, мог и отвлечься на минуту от темы лекции (например, взглянув на Галю П.) и обменяться последними новостями с соседом, но в основном слушал, все понимал, как хорошая собака, но, в отличие от этого животного, еще и конспектировал.
Поэтому, если бы вуз состоял только из лекций, я мог бы закончить практически любой, и стать по любой специальности посредственным специалистом, каковых как известно, ровно два из каждых трех (третий — откровенно плохой, и лишь один из сотни, совершенно независимо от успехов в учебе, по непонятным доселе причинам, получается хорошим, лишь один из миллиона, в порядке чуда, — отличным; по крайней мере, от привычного безобразия).
Увы, вуз состоит не только из лекций, но еще из семинаров, практических занятий, лабораторных курсовых и уймы других работ, составляющих прозу студенческой жизни. Не говоря уже о таких бедствиях, как домашние задания. Тут уже не полтораста-двести в потоке, а двадцать-тридцать в академической группе. И каждый — как голый в витрине магазина для всех окружающих. И уже не лектор где-то вдали, за горизонтом, а преподаватель («препод» на языке современной молодежи) постоянно в метре от тебя. И ты перед ним — как призывник без трусов перед призывной комиссией. Потому что он таких фруктов, как ты, перевидал сотни, если не тысячи, и с первого взгляда понимает, что за сокровище перед ним.
При этом статика дополняется динамикой. В октябре мы еще знакомились, и любая неудача могла показаться случайной. Как в детских играх: первый раз прощается… В ноябре уже достаточно перезнакомились (в том числе и с преподавателями), и каждая неудача порождала молчаливый вопрос: что же ты с таким кувшинным рылом лезешь в калашный ряд? То есть, детская игра продолжалась: второй запрещается! А в декабре, когда уже кончался семестр (в январе предстояла зачетная сессия, причем такая роскошь, как зимние каникулы, для военного времени считалась чрезмерной), все для всех было уже яснее ясного. Игра кончается: а кто третий раз пойдет — тот и в петлю попадет!
Вот почему в октябре институт был для меня и на лекциях, и на групповых занятиях такой же отрадой, как любая из компаний, кино, театр. В ноябре начались первые огорчения, а в декабре картина предстала всею палитрою красок — от нежно-розового приятного успеха в аудитории до траурно-черного полного провала в глазах и «препода», и сотоварищей.
При этом я ни разу не слышал ничего не то что оскорбительного, но вообще сколько-нибудь унизительного ни от одного педагога — ни в школе, ни в вузе. Поэтому я до сих пор с удивлением слышу истории такого характера и не верю — хотя не могу не верить им.
Не было и малейшего намека на вымогательство взятки. Это не значит, конечно, что не было привычных сегодня безобразий: было все до мельчайших деталей, но, так сказать, в гомеопатических дозах. Во-первых, какая взятка с нищих? Во-вторых, на кафедрах, как и сегодня, дураков не было — всем все было известно. Но сегодня законы «теневой экономике» в школе (и особенно в вузе) воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, и скандал вспыхивает лишь в случае чрезмерной наглости вымогателя или грызни в кафедральном гадюшнике. А тогда сразу — заявление в партком, и как минимум прощай, профессорская синекура. А как максимум — и человеческая жизнь. Страшновато…
В академической группе студиозус тоже растекается по шкале — но уже не прилежания, а способностей. Никакая умильность студенческой физиономии, никакая попытка изобразить внимание и почитание не помогают, если ты не в состоянии ответить на вопрос, решить задачку, выполнить задание.
