Одно время мелькнула позорная мысль. Сесть в поезд, вернуться в Златоуст и вновь поступить на завод. На любой из двух, где меня знали и приняли бы с распростертыми объятиями. Хоть в шлифовщики 1-го разряда, хоть техником в отдел Главного энергетика. Увы, в России человек без бумажки всегда был букашкой, а в годы войны — тем более.
Через неделю в Москве я числился бы, как при Николае I, «беглым» и был бы объявлен «в розыск». А в Златоусте — и в любом другом населенном пункте, до Лады включительно — меня обязаны были арестовать, как «беглого». Вполне возможно, что я и встал бы за шлифовальный станок. Но уже в качестве «отбывающего срок».
Пока размышлял о способах ухода из жизни, сделавшейся в буквальном смысле слова бренной, вдруг вспомнил, как ново-златоустовский райвоенком Бондаренко в числе вузов, дававших бронь, упоминал о каком-то факультете международных отношений МГУ. Тогда это показалось чересчур «гражданским» — сегодня, как раз, возможно, «наименее математическим». Навел справки, выяснил, что такого факультета больше не существует, что он преобразован в особый институт и переведен из центра города куда-то на окраину — аж на Пресню (где мне судьбою потом было определено жить еще почти двумя верстами дальше почти полвека).
Холодным вьюжным днем конца марта 1945 года отправился на разведку. Метро с «Сокола» до «Маяковской». Оттуда троллейбусом по Садовому кольцу до Площади Восстания, не имевшей почти ничего общего с нынешней Кудринской, кроме Вдовьего дома, в подъезде флигеля которого пережидал особенно сильную пургу. Наконец, то и дело переспрашивая прохожих, прошел километра полтора вниз по Пресне и свернул в переулок. Тот вывел меня в другой переулок, который тогда и еще целых полвека назывался улицей Павлика Морозова. Вот и дом № 12 — многоэтажка 30-х годов, возвышавшаяся над дореволюционными домишками пресненского захолустья. Маленькая незаметная вывеска «Институт международных отношений НКИД СССР». Никого. Пустой вестибюль. Даже сторожихи нет.
Я попал в институт ближе к вечеру, и он был совершенно пуст (конечно, сторож где-то существовал, но в Москве военных лет было несоизмеримо безопаснее, чем в Москве конца XX — начала XXI века). Да мне и не надо было никого. На стене рядом с раздевалкой висели расписания занятий 1-го и 2-го курсов (институту шел второй год). Боже мой! Не то, что математики и начерталки — даже физики и химии в помине не было. Не говоря уже о черчении. Сплошная гуманитария! Как раз то, что надо.
Спустя несколько дней я явился в канцелярию расспрашивать о возможности и условиях перехода. Итогом моего визита была стандартная бумажка для таких же любопытных, как и я, размноженная под копирку. В ней только оставалось проставить мою фамилию и подпись секретаря директора института.
Бумажка предупреждала, что прием проводится «на общих основаниях» — тех же, что и для всех других вузов страны. Поступающие обязаны выдержать вступительные экзамены по истории СССР, географии, русскому языку и литературе (устно и письменно), а также по иностранному языку. Гарантировалась стипендия, но без упоминания о двухстах рублях, которые надо было ежемесячно платить за обучение, наверное, даже при именной стипендии… Гарантировалось также общежитие иногородним, для меня излишнее. Специально уточнялось, что прием производится только на первый курс института и только с 1 по 15 июня. Но главное состояло в перечне необходимых документов. Там, помимо стандартных анкеты, заявления, автобиографии, аттестата, справки о состоянии здоровья и двух фотокарточек, фигурировала также «характеристика общественной организации». Это означало, что переход возможен только с согласия формально комсомольской организации, а фактически — парткома и дирекции МАИ. В свою очередь, такое согласие было невозможно без письменного или устного (телефонного) запроса из ИМО. Получался порочный крут, разорвать который можно было только произведя соответствующее впечатление на приемную комиссию ИМО.
Я отправился к инспектору, у которого попросил аудиенции и которому, как мог, объяснил свое положение. Видимо, смог объяснить, а инспектор смог понять и в объясненное положение войти. Я совершенно не помню этого разговора — настолько волновался, понимая, что решается судьба жизни. Но налицо материальный результат разговора — даже два: во-первых, совет-разрешение написать заявление на имя директора ИМО с просьбой о приеме; во-вторых, письменная реакция ИМО на это заявление.
Черновик заявления тоже хранится в моем архиве и не дает простора фантазии:
