«Директору МГИМО т. Степанову
(Я не знал тогда еще даже имени-отчества, так что отпадают малейшие подозрения в личных связях.)
В 1944 г. я с отличным аттестатом окончил на Урале среднюю школу и, имея очень ограниченные условия и время для выбора вуза, вынужден был поступить в Московский авиационный институт.
Сейчас, после того как я прослушал материал 1-го курса этого института и более серьезно ознакомился с предстоящей мне профессией, я пришел к выводу, что ошибся в выборе последней.
О вверенном Вам институте я узнал недавно и решил, что его программа целиком удовлетворяет моим склонностям (так в подлиннике —
В связи с этим я прошу Вас принять меня на 1-й курс Московского государственного института международных отношений в порядке перевода, о котором я возбуждаю ходатайство перед директором МАИ.
4 июня 1945 г.»
Замечу: это было мое личное творчество, потому что у отца был совсем иной стиль изложения и, насколько помню, родителей я держал в курсе дела лишь в самых общих, как бы предположительных, чертах. Иначе, по имевшемуся опыту, была бы неизбежна паника в страхе за единственное чадо — ведь речь шла в самом буквальном и хорошо понимаемом ими смысле о жизни или смерти их ребенка (пусть даже 18-летнего).
Второй документ был прислан мне почтой по домашнему адресу в ответ на первый и датирован 27 июня 1945 г. Мне предписывалось явиться в приемную комиссию ИМО в четверг 5 июля 1945 г. к 12 часам дня «для прохождения Мандатной комиссии», т. е., поскольку я и здесь проходил, как круглый отличник, без экзаменов, имелось в виду только собеседование при обсуждении сданных документов.
Я совершенно не помню и этого обсуждения, потому что волновался еще больше. Наверное, рассказал все, как есть. Наверное, рассказал о том, что прочитан за последнее время не из беллетристики и не из учебников. Наверное, ответил на какие-то вопросы. Наверное, удачно, потому что хорошо помню: вышел с убеждением, что мой вопрос решен положительно.
Наверное, так оно и было. Наверное, последовал телефонный звонок из ИМО в МАИ. Иначе бы мне век не видать сохранившейся справки, датированной 17 июля 1945 г., т. е. аккурат в те дни, когда был разгар экзаменов, и я еще не приступал к своей плачевной эпопее по многократной сдаче «начерталки» и еще более многократной несдаче математики. В справке указывалось, что «МАИ не возражает против перевода студента Бестужева И. В. в другой вуз».
Здесь присутствовало ключевое слово, решавшее дело. Один разговор — переход негодяя, вздумавшего метаться по институтам в трудное для страны время. И совершенно иной — перевод человеко-единицы по неведомым ему усмотрениям начальства из одной камеры в другую. Сегодня за букву «в» вместо «х» в схожей ситуации взяли бы, как минимум, десяток-другой тысяч долларов. Тогда это делалось совершенно бескорыстно — минутным телефонным звонком одного достаточно высокого чиновника другому.
Сообразно этой справке, родилась другая — о том, что студент Бестужев с 1 августа по 16 сентября 1945 г. находится в отпуске и в эти дни не может быть сцапан ни милицией, ни военкоматом, как беглый каторжник. 23 августа почтой пришло извещение о том, что я принят в ИМО и обязан приступить к занятиям с 15 сентября. Соответственно 11 сентября появилось официальное согласие Наркомата авиационной промышленности СССР на мой перевод в систему Наркомата иностранных дел СССР, о чем той же датой мне была выдана справка из МАИ. Видите, на каком уровне решались тогда такие дела и насколько редким, из ряда вон выходящим, был мой случай.
Единственный спасительный шанс из миллиона губительных…
Занятия в ИМО начинались 15 сентября, a l-гo сентября мне почтой пришло предписание явиться 10 сентября к 11 часам утра в деканат l-гo курса (факультетов в институте тогда еще не было). Но это — просто потому, что Институту дали новое здание — у Крымского моста. И требовалась даровая рабочая сила таскать скамьи и прочую институтскую мебель по институтским аудиториям. Так началась новая эра в моей жизни.
