…Прохладная весна 48-го года. Все поголовно на Казанской железной дороге в кепках и косынках или без оных. И только один-единственный пассажир — в шляпе и перчатках (это в мае месяце!). К слову сказать, в шляпах тогда ходили только четыре категории населения СССР: члены правительства, писатели, бандиты и студенты МГИМО. И вдруг порыв ветра сдувает шляпу с головы шляпоносца (догадываетесь, кого именно?) и кидает ее далеко за перила платформы. Приходится перемахивать за перила, придерживая волочащуюся до земли полевую сумку (еще один обязательный знак отличия студента МГИМО тех лет). И лезть обратно на платформу со шляпой в руке.
Этот цирковой номер с интересом смотрят сотни людей, ожидающих электричку. Некоторые из них помогают перелезть через перила. Женщины заботливо отряхивают пострадавшую шляпу. Это как если бы сегодня на платформу «Плющево» вдруг приземлился в своем скафандре очередной космонавт-турист.
…Жаркое лето 48-го года. Каникулы. Спешить абсолютно некуда, и я решаю съездить в баню (точнее, в душевые кабины при ней, поскольку саму общественную баню, как уже говорилось, презираю из-за наличия в ней голых мужчин, а не женщин). Для этого выбираю подходящую по расписанию электричку, которая должна доставить меня с платформы «Плющево» на платформу «Новая» Казанской ж. д., где прямо через мост искомая баня и находится.
От дома до платформы — выверенный годами маршрут, с точностью до одного шага и одной секунды. Поэтому на платформу я должен ступить, когда электричка будет на перегоне между «Вешняками» и «Плющевым». Бывало, и не раз, что опаздывала на несколько минут. Но чтобы пришла раньше — такого в природе не бывает.
Тем не менее, когда я дохожу до угла, за которым до платформы остается какая-то паршивая стометровка, электричка, как в сказке, уже на подходе. Следующая — через 20 минут. И какой же русский не любит быстрой езды? И какой же уважающий себя москвич поныне не сшибет всех на своем пути только для того, чтобы ему потом разбили в кровь локти и вдребезги — наручные часы осторожно закрывающиеся двери метро? Хотя следующий поезд — через две минуты. А тут целых двадцать. Вечность!
Поэтому стометровку одолеваю на одном дыхании и за одну секунду, ставя тем самым мировой рекорд разом по спринту, спурту и спорту. И все же прямиком перемахиваю через перила платформы в тот момент, когда состав уже тронулся и набирает скорость. Тоже мне, затруднение! В таких ситуациях оказывался сто раз и каждый раз с блеском вскакивал на коня, пардон, на поезд уже на приличном ходу. Автоматических дверей тогда еще в электричках не изобрели, неавтоматические летом распахнуты настежь. По бокам — деревянные поручни для того, чтобы подниматься в вагон на дальних станциях, где платформ — лишняя роскошь. Схватишься правой рукой за поручень и ею же с силой вбросишь оставшееся тело в тамбур. Только всего и делов. Главное, чтобы не сшибить при таком броске кого-нибудь в тамбуре. Поэтому все внимание — туда.
Правою рукою уверенно хватаюсь за поручень и смотрю в тамбур. Поэтому не вижу, что поручня-то как раз и нет. То ли спилил кто-то на забор для своего огорода, то ли подгнил и сам вывалился. Деревянный ведь, не железный! Рука уверенно хватает… воздух, динамика прыжка, согласно законам физики, видоизменяется, и остальное тело летит не в тамбур, а между платформой и несущейся теперь уже электричкой.
Согласно упомянутым уже законам физики, секунды через две-три от человеческого тела в такой ситуации должны остаться несколько кровавых ошметков, разбросанных на сотню метров между рельсом и землей под платформой.
Сознание в диапазоне долей секунды не работает. Подсознание каким-то нечеловеческим усилием выбрасывает ноги из-под платформы на платформу. А оказавшийся почему-то рядом старичок с бородкой клином с маху дает такой удар по плечу, что я хлопаюсь распластанным у перил на другом конце платформы метрах в трех от последнего вагона теперь уже бешено несущейся электрички.
Старичок в нескольких кратких энергичных выражениях кричит мне в лицо все, что он обо мне в данную секунду думает и, наклонившись, не ленится закатить мне уже не подзатыльник, а самую что ни на есть оглушитетьную оплеуху. А я лежу, раскинув сохранившиеся при мне руки и ноги, слушаю чудовищную матерщину в свой адрес, дергаю щекой при оплеухе и блаженно улыбаюсь. То, что перепачканы и чуть разодраны рубашка и брюки, руки и колени — в кровавых ссадинах, это как живые цветы на виртуальной могиле. И лишь спустя минуту-другую до меня доходит весь кошмар чудом не состоявшейся расчлененки.
Из-за двадцати минут! В день, когда абсолютно некуда было спешить!!
Я полностью солидарен со старичком, который, закатив мне оплеуху и еще раз помянув мою мать, плюнул (хорошо, что не в лежачего) и вдруг сказал отечески: «это тебе на всю жизнь урок, сынок!». С той поры я сделал в жизни много самоубийственных глупостей. Но уже не таких.
