Безусловно, самым главным хитом в этом хит-параде ужасов по масштабам и продолжительности был мой переход из рядов ВЛКСМ в ряды кандидатов, а затем и членов партии. Он начался осенью 1947 года и прошел целых три тура, благополучно завершившись в начале 1952 года. Это было, по сути, то же самое падение под электричку, только не на долю секунды, а на протяжении четырех с четвертью лет. Жаль, что такого абзаца нет в книге рекордов Гиннеса.
Дело в том, что главное и основное, чтобы стать не фашистом, а коммунистом, заключалось в ответах на вопросы, где был, в чем состоял и участвовал, когда исключался и т. п. Сам я нигде не был, ни в чем не состоял и не участвовал, ниоткуда не исключался (по сию пору!) Но ведь в анкете русским языком спрашивалось после перечисленных глаголов: «Вы или Ваши ближайшие родственники». Является ли ближайшим родственником отец? Вроде бы. Исключался ли он из партии? Да, но через год был восстановлен, с сохранением партийного стажа с 1924 года. То есть, произошла ошибка и вроде как бы не исключался вовсе. Спросил у отца. Тот ответил, что ему разрешено писать «не исключался», что он и делает с 1938 года, на протяжении уже десятка лет.
На всякий случай, пошел в комитет комсомола института, рассказал там секретарю все, как было и есть, секретарь при мне созвонился с вышестоящей инстанцией, там посоветовались и сказали: «пиши — не исключались». Я так и написал. Вместе с заявлением о приеме кандидатом в члены ВКП(б).
А дальше пошло-поехало по накатанному. Комсомольская академическая группа. Комсомольское бюро курса. Комитет комсомола института. Комитет Комсомола МИД (на правах райкома). Партийная академическая группа. Партбюро курса. Партком института. Партком МИД (на правах райкома). Все со всем — почти целый год.
И вдруг на последней инстанции, когда связались с первыми (Министерства госбезопасности) отделами на работах матери и отца, выясняется, что для лиц, которые могут быть использованы в работе за рубежом (т. е., в данном случае для меня), упоминание об исключениях из партии ближайших родственников (в данном случае, отца) обязательно, даже если исключенный восстановлен с сохранением стажа. Поэтому анкета переписывается заново и начинается все сначала: академическая группа, курс, институт, МИД, еще раз группа, курс, институт, МИД. Еще год. Когда дело доходит до последней инстанции, выясняется, что я женат. И начинается выяснение, является ли моим ближайшим родственником тесть. А когда выясняется, что этот белогвардейский подпоручик таки является — все начинается сначала по третьему разу. Эта трагикомедия до такой степени надоела всем восьми инстанциям, что меня под общий смех, как горе-женатого, прогоняют сквозь строй в ускоренном темпе. Но как ни погоняй — все равно в общей сложности получается несколько месяцев, и до финиша я добираюсь только к концу 1949 года.
Итак, к концу 1949 года я — кандидат в члены ВКП(б). Кандидатский стаж — минимум год, а летом 1950 года мне заканчивать институт и переходить в другой. В другую парторганизацию, где меня, прежде, чем переводить из кандидатов в члены, тоже должны знать минимум год. Этот год исполнился только осенью 1951-го. Но ведь я — не один такой страждущий. Тут тоже очередь. И моя очередь доходит только в январе 1952 года. Так что ходить бы мне в 2002 году с маленьким значком «50 лет в КПСС». Который давал ну о-очень большие льготы. Так что жаль, что к этому времени я успел стать законченным антикоммунистом и тем самым остался без всякой халявы, которая так греет сердце наших еще не вымерших сталинистов.
Самое же существенное, что с такими анкетными данными (про «исключенного подпоручика») я автоматически исключался из списков любых государственных служащих вообще и возможных будущих дипломатов в частности. Про это я узнал только летом 1950 года при распределении третьего выпуска МГИМО. Максимум, как уже говорилось, что мне светило — это любая из двух древнейших профессий, на выбор. Что дважды и произошло — сначала формально при распределении (но не состоялось), а затем, спустя буквально несколько лет — фактически, силою и логикою самой жизни. Правда, по части первой древнейшей профессии на меня вряд ли кто мог позариться, да я и не подходил тут сам не только по анкетным данным. Зато во второй прошла добрая (в буквальном смысле этого слова) половина моей жизни — жизни профессионального журналиста.
Я думаю, что интуиция моих работодателей их не подвела. Нет, не в смысле, что я попросил бы политического убежища за рубежом или продался бы за доллары, будучи «любым московским дьяком», как это сделали сотни, если не тысячи людей со сплошными «нет» в своих анкетах. Не мог я предать свой народ, каким бы он ни был. Потому что я — частица этого народа. И частицей другого народа (неизбежно второсортной) мне, по самому характеру моему, ни за что не стать.
