Первым делом я побежал в ТАСС, чтобы узнать, насколько строго меня покарают, если не подчинюсь распределению, а определюсь сам. Радости не было предела, когда узнал, что там не до меня: столько туда набежало из нашего выпуска сверх ожидавшихся. Мне дали понять, что если очень попрошусь, то к сентябрю постараются пристроить куда-нибудь, а так — иди на все четыре стороны и считай, что никакого распределения не было.
Вторым делом начал штурм военного ведомства. Сначала через военную кафедру МГИМО, затем через более или менее влиятельных знакомых отца. На любую должность! Все было тщетно. Наконец, вмешался старший двоюродный брат, кадровый офицер. Компетентно изрек: армию выкинь из головы, там идет сокращение (напомним: лето 1950 года) и не до тебя, очкарика.
Тогда решился на отчаянный шаг (понимал ведь, что отчаянный, но — с отчаяния). Заполнил «Листок по учету кадров» и пошел в приемную МТБ на Кузнецком мосту как раз напротив тогдашнего здания МИДа, откуда я ее и присмотрел (теперь на этом месте — одно из огромных зданий того же ведомства). Ни души. Только наглухо закрытые деревянные окошечки в глубоких проемах-бойницах. Сунул руку, постучал в первое попавшееся. Дверцу открыл пожилой офицер с синими просветами на погонах — такие тогда носили только кавалеристы и чекисты. Молча протянул ему «Листок», совершенно не сознавая, что играю в рулетку, где и красное, и черное — смерть (тем более в 1950 г.).
Офицер внимательно посмотрел на мое просительное лицо, потом столь же внимательно прочитал «Листок» от начала и до конца, снова перевел взгляд на меня и, наконец, сказал:
— Сынок, забудь сюда дорогу. Тебя сами вызовут, если понадобишься…
Вернул мне «Листок» и захлопнул оконце.
Сегодня думаю: а если бы постучался в другое окошко? Или в том же оказался офицер помоложе, для которого я был бы не «сынком», а идиотом, который добровольно лезет туда, куда других вербуют посулами и угрозами. Лишней «галочкой» в его отчете о завербованных.
Ведь сам, добровольно, совал голову в серпентарий. И для чего? Только чтобы жить и умереть офицером. Все равно каким.
Оставалась последняя надежда. На военной кафедре мне сказали, что со дня на день ожидается набор добровольцев в Корею: там разгорается большая война.
Значит, так: протянуть возможно дольше времени — ну, скажем, до конца августа — начала сентября, когда меня в ТАСС обещали пристроить куда-никуда, если попрошусь. И если набора все еще не объявят, идти на время в проклятую журналистику. В ожидании когда можно будет ехать умирать за Ким Ир Сена, Мао Цзэдуна и весь марксизм-ленинизм-чучхеизм.
Я мысленно видел себя в вагоне поезда, идущего на Восток, в компании таких же, как я, офицеров. И один из них, с гитарой в руках, поет романс времен Первой мировой войны — переделанные слова знаменитого романса о Чайке прелестной, которую шутя ранил Охотник безвестный:
Когда моему сыну стукнуло четыре года, он выучил эти слова наизусть и очень трогательно пел, до слез в глазах любящих родственников. Но ведь ему было четыре года, а мне тогда — двадцать три! С высшим образованием. Прочитал в приказном порядке двести названий лучших произведений мировой и отечественной литературы…
Господи ж. Боже ж ты мой! До какой же степени можно оболванить человека. Да не одного — десятками, если не сотнями миллионов. Даже сегодня, в начале XXI века, каждый третий, если не два из пяти моих взрослых соотечественников ничем не отличаются от меня образца 1950 года. Только бегут, как сумасшедшие, не в армию, а от армии. Правда, у меня не было их сегодняшней остервенелости, ожесточения, злобы. Впрочем, это понятно: столько разочарований за прошедшие полвека — и ни одного просвета. Ни вокруг, ни в собственных мозгах.
Вернувшись в тот день домой, я от нечего делать, чисто машинально развернул «Вечерку» не на первой странице, где иногда попадались интересные картинки, а на последней, где объявления. Бросил беглый взгляд — и обомлел. Где-то в углу красовались ничем не выделявшиеся строки: «Институт истории Академии наук СССР объявляет прием в аспирантуру на 1950/51 учебный год по специальности „Военная история СССР“. Прием заявлений — до 15 августа. Адрес института: Москва, Волхонка, д. 14».
Боже мой. Милостивый и Правый! Да ведь это как раз то, что мне нужно.
До этой минуты я не имел ровно никакого представления ни о науке вообще, ни об Академии в частности, ни об аспирантуре в особенности. Слышал, что это — нечто среднее между студентом-старшекурсником и лаборантом кафедры, и все. Никогда даже и в мыслях не было, что Судьба может бросить меня на эту стезю.
