В тридцать седьмом Стеблин-Каменского забрали, а она еще очень долго носила передачи в тюрьму, часами простаивала в очереди среди таких же обреченных на вечное ожидание женщин, даже не зная, жив муж или нет. Через год умер сын, от нее, как от жены врага народа, отвернулись знакомые, из квартиры ее переселили в барак. От перенесенных стрессов отказали ноги, выходила ее уборщица школы, в которой она работала. Потеряв все и всех – одна, с прямой спиной, как ее научили еще в гимназии, она прожила долгую и достойную жизнь, проработав учительницей. Умирая в 86 лет, Клавдия Ивановна попросила положить в гроб ее свадебное платье, перешитое из бального наряда свекрови, в котором та выпускалась из Смольного.
Меня никто не воспитывал антисоветчицей, но я достаточно хорошо знала историю своей семьи, чтобы никогда не желать вернуть прошлое. Прокручивая в голове всю историю старших поколений, я иногда думала, что мы живем в каком-то Богом забытом месте или участвуем в страшном эксперименте, проводимом неведомо кем над человечеством… Что-то было во всем, произошедшем вначале с ними, а теперь и с нами, – бесконечно жутким и неотвратимым. И вот эта липкая тень советского прошлого, казалось, навсегда исчезнувшего, настигла и меня. Как-то моя мама сказала, вспоминая историю нашей семьи: «У нас каждое поколение начинает со стула и чемодана». Пришла очередь и моих «стульев и чемоданов».
Я продолжала жить войной, даже выехав за пределы Донецка, – неотрывно следила за всеми военными сводками. Это было очень странное чувство: читать новости и смотреть видео, когда в твоих до боли знакомых местах, где ты гуляла, ходила в школу, целовалась с мальчиками – теперь ездят танки и взрываются снаряды. Находясь в Донецке непосредственно под обстрелами, я воспринимала это проще. Возможно, потому что во мне еще жила надежда. Теперь надежду сменил страх за близких. Там остались мама, тетя, друзья.
Семья Стеблин-Каменских
Каждое мое утро начиналось с тщательного изучения новостей и звонка маме. И мой первый вопрос был: «Стреляют?» Мама всегда говорила, что нет. Один раз во время разговора вдруг произнесла: «Ой», – и повесила трубку. Я потом прочитала в сводках, что снаряд разорвался недалеко от маминого дома, как считалось, в одном из самых безопасных районов города.
Беда ходила вокруг кругами. У моей подруги во время обстрела в Донецке погиб отец; девяносточетырехлетний дед, который прошел всю войну, а теперь так и не смог понять, кто с кем и за что воюет, чудом остался жив.
У другой подруги снаряд попал в квартиру над ними. Вместо потолка образовалась дыра. Подруга уже давно перебралась в Киев, и теперь окончательно стало понятно, что возвращаться ей с двумя детьми некуда. Практически под домом моей тети «эти» поставили «Град» и непрерывно вели обстрел.
Я читала новости и ненавидела себя от собственного бессилия, потому что ни защитить, ни помочь своим родным ты не можешь. Ты ничего не можешь.
Как-то я позвонила маме, она шла на день рождения к своей коллеге, они всю жизнь проработали на одной кафедре. Коллеге исполнялось девяносто лет. Я ее хорошо знала. Что должна была чувствовать эта женщина в свои девяносто, прожившая достойную жизнь, испытавшая тяготы одной войны и снова очутившаяся на войне?
Старики редко и тяжело уезжали. И не потому, что хотели жить в новоявленной республике. В этом городе прошла вся их жизнь. Здесь они любили, рожали и растили детей, хоронили своих друзей и родных. Это был не просто их физический дом. Это был их уже метафизический дом.
У мамы была подруга, ей было далеко за 70. Они с мужем жили в районе, который постоянно обстреливался, на их улице остались всего два дома с жильцами. Все остальные соседи покинули город. Финансовые возможности пожилой пары позволяли им уехать тоже, они были обеспеченными людьми, их звали к себе родственники, но они отказались, потому что здесь был их ДОМ, который значил для них намного больше, чем просто каменные стены.
Среди наших знакомых оставались в Донецке как раз те, кто никогда не хотел никаких республик. Помню, как-то разговариваю с мамой, спрашиваю о наших пророссийски настроенных знакомых. Мама говорит: «Уехали в Россию, вернутся, когда стрелять перестанут. – А потом подумала и добавила: – Когда установится украинская власть».
В одно прекрасное утро мне нужно было куда-то идти, и я, еще не поднявшись с постели, по традиции быстро просматривала новости. Листая ленту, я случайно наткнулась на видео расстрела кладбища, где был похоронен мой отец. Мама как-то сказала: «Здесь похоронены все свои». Кладбище было очень европейским, без помпезных памятников – ухоженное, с маленькими аккуратными надгробьями. Рядом находился женский монастырь с деревянной и очень красивой церковью. Кто-то уже сделал музыкальную подложку под видео. Под звуки трагических аккордов горела красивая церковь монастыря, на заднем плане виднелись развалины Донецкого аэропорта. Кладбище расстреливали из «Градов».
Я никуда не пошла, я целый день сидела на кровати и снова, и снова смотрела видео.
