К сожалению, в сложном, многослойном, гетерогенном обществе (а это явно наш случай) неформальные договоренности обычно действуют внутри сообществ, но за их пределы выйти не могут. Ведь у других сообществ – свои проблемы, свои интересы, а значит, и свои правила. Поэтому сами по себе неформальные правила обычно не могут закрепиться как общенациональные, они действуют только локально. Кроме того, в современном обществе поколенческие сдвиги часто приводят к тому, что прежние неформальные правила перестают приниматься новыми гражданами. Яркий пример – 1968 г., продемонстрировавший, что послевоенный социальный порядок больше не устраивает молодых европейцев и американцев и они готовы бороться за его изменение. Таким образом, проблема пересмотра прежних правил и формирования новых носит общемировой и постоянный характер – нельзя рассчитывать, что правила хоть когда-нибудь и где-нибудь будут столь разумны, что всегда будут устраивать всех. Наоборот, всегда будут такие зоны жизни, где пока еще нет правил, и такие, где правила уже не работают и нуждаются в изменении.
Важен и вопрос о составе участников социального договора: это отнюдь не только сами граждане, но и различные группы интересов, и государство, и криминал – исключить их из состава договаривающихся можно, но тогда вероятность выполнения правил резко снизится. Существуют социальные контракты разных уровней, и государство востребовано не на всех из них. Оно необходимо там, где долговременное поддержание принятых правил требует внушительных расходов и силовой поддержки. Криминал как альтернативная система силовой защиты менее устойчив и эффективен, в общенациональном масштабе он всегда проигрывает власти. Спрос на власть как участника социального контракта подпитывает капитализм, ибо он требует «постоянных контактов не только внутри одного сообщества, но и между разными сообществами». И чем больше неоднородность страны, «тем более необходимы формальные правила, понятные всем». Иными словами, законы и обычаи, чье исполнение гарантируется государством.
Современная российская специфика состоит в том, что наш социальный контракт не горизонтальный, как на Западе, а вертикальный. «При горизонтальном контракте существует неотчуждаемость некоторых прав и власть не может лишить гражданина прав принятия решений. Если базовые права… отданы на откуп государству, имеет место вертикальный контракт». Переход вертикального контракта в горизонтальный вполне возможен. Обычно это происходит, когда вся крупная собственность уже поделена и власть имущие оказываются заинтересованы не в рейдерстве, а в сохранении награбленного. То есть возникает запрос на такую перестройку системы правил, которая гарантирует неотчуждаемость прав собственности. Что-то подобное происходило в России в начале 2000-х годов, когда олигархи во главе с Михаилом Ходорковским готовили проект превращения президентской республики в парламентскую (она лучше подходила для защиты их активов). Заговор не удался, Ходорковский сел в тюрьму, а его компания «ЮКОС» перешла в собственность государства. В том конкретном случае «вертикальный контракт регенерировал», прежним олигархам пришлось потесниться, а новые элитные группы увлеченно занялись переделом собственности. Проблема в том, что вертикальный контракт возлагает слишком большую ответственность на государство: оно ведь захватило права граждан и теперь вынуждено единолично отвечать на их требования порядка и справедливости. Именно тема справедливости, как бы ее ни хотелось обойти правящему классу, становится главной для пересмотра социального контракта в России на длительную перспективу.