Во-первых, исчез героический пафос борьбы за строительство коммунизма, уступив место более спокойному и негероическому «строительству развитого социализма». Во-вторых, базовый потребительский набор, о котором можно было только мечтать в 1920-1940-х годах, постепенно расширился и стал стандартом, тогда как новой мечты, выходящей за пределы «всего того же, только вдвое больше и быстрее», у общества не появилось. В-третьих, государство сосредоточилось на внешнем удержании достигнутой стабильности, не посягая, как прежде, на сокровенные мысли и чаяния советских людей. Официальный дискурс выродился в официозный, пустой ритуал, которому больше не придавали сакрального значения. Все это привело к тому, что верхний, коммунистический уровень советской морали стал исчезать. В его отсутствие этика добродетели и героическая этика перестали играть подчиненную роль и стали самоценными. Увы, сами по себе, без верхней ценностной рамки, они «оказываются способными служить каким угодно общностям и самым разным целям». Храбрец с благородной целью-это солдат Отечества, без нее-бандит и пират. Умник с благородной целью-благодетель человечества, без нее-злой гений, и т. д. В рамках «большого общества» этика добродетели не существует в одиночестве, «ей указывает место универсальная религия или идеология». При ее исчезновении такое общество просто не может эффективно функционировать-и обречено на крах или, по крайней мере, упадок. Что в итоге и произошло с советским обществом, констатирует автор.
Освободившись от надоевшего гнета советской идеологии, «миллионы хороших, честных, отнюдь не злых, часто благородных и самоотверженных, романтичных, чтущих верность и дружбу людей» сформировали «холодное и унылое общество сограждан, не доверяющих ни „дальнему“, ни государству-нисколько не изменив при этом ценностям, почерпнутым в детстве из правильных книг». Сами эти ценности не только не могли стать преградой моральному коллапсу, «но и в немалой степени ему способствовали». Коллапс и оказался во многом результатом реализации этих прекрасных (никакого отношения не имевших к коммунизму) ценностей! Если говорить о роли новых для нас «западных», капиталистических и прочих чужих ценностей, то они в лучшем случае сработали в качестве «закваски», упавшей «на питательную почву советских разновидностей этики добродетели». Великая криминальная революция питалась «энергией разрушения советского ценностного ядра», без которого игравшие служебную роль этические принципы низшего уровня вдруг вырвались на волю, но «без царя в голове». Наше «общество аварийно переключилось на регуляцию периферийными и вспомогательными ценностями, что и закрепилось как новая норма». Восторжествовала партикуляристская мораль племенного типа, где морально все, что делается для «своих» (семьи, друзей, команды, предприятия, бизнеса, мафии и т. д.) и аморально – все, что делается против них. Как выяснилось, итак тоже можно жить! Увы, жить так довольно неуютно-чего-то большого, важного, возвышающего и объединяющего не хватает…
Это понимают и наверху, и внизу. Отсюда периодические поиски «национальной идеи» и всяческих «скреп». Поиски неудачные, ибо предлагаемые ценности и императивы, с одной стороны, оторваны от повседневных проблем и принципов, с другой – не дотягивают до уровня по-настоящему универсальных ценностей. Это все варианты очень «средние» – и поэтому не трогающие душу людей, не дающие им успокоения и вдохновения, зато повторяющие худшие образцы советских официозных документов времен «застоя». В результате, по мнению Фишмана, «символический переход от либерально-рыночной к державно-патриотической риторике лишь укрепил корпоративную, ренто-сословную структуру общества», благодаря которой «продолжают господствовать локальные ценности добродетели в виде конкурентного индивидуализма, реализуемого внутри корпоративно-сословных сообществ». Такой дефицит универсальных ценностей точно соответствует разобщенному, сложносочиненному «ренто-сословному» характеру общества, которое «так и не выработало моральной альтернативы интересам» тех, кто пришел власти в результате драматических «лихих девяностых». Регулярные обострения направляемого сверху вялотекущего процесса поиска универсалий приводят к тому, что за них пытаются выдать разновидности локальных ценностей – православие, семью, патриотизм. Этого, естественно, не хватает, и на помощь приходят «настойчивые попытки легитимации советским». Идет символическое присвоение высших достижений СССР-при полном замалчивании идеологических ценностей, лежавших в основе этих успехов. Это и неудивительно: ведь утраченные «советские ценности большого общества прямо противоречат доминирующей рентно-сословной модели», на защите которой нерушимо стоят наши верхи.