Статья Юрия Левады посвящена в основном советской элите и той роли, которую она сыграла в распаде СССР. О собственно российском периоде истории он практически не говорит. Под элитами автор понимает «властные и околовластные, обслуживающие и конкурирующие социальные структуры и группы, обладающие большими ресурсами культуры, опыта, активности», и замечает, что резкое противопоставление «элиты – массы» характерно преимущественно для традиционных обществ либо для обществ, переживающих «догоняющую модернизацию». После того как модернизация стала фактом, полагает социолог, такое противопоставление теряет определенность и отчетливость, размывается. Для советской истории роль элит была определяющей: «как стимулом, так и тормозом модернизации главным образом выступали соотношения сил внутри элитарных структур (а отнюдь не конфликты правящей элиты с угнетенной массой)». Соответственно, и все политические кризисы советского времени он считает кризисами «внутри правящей элиты, неспособной вывести общество на „нормальный“ путь и трансформироваться в „нормальный“ для развитый стран» политический класс. Если массовые факторы и участвовали в советской политике, то в «зрительской» форме, или в «страдательном залоге». Вопрос, какой будет элита постсоветского общества, для Левады открыт, он только предупреждает, что перспектива реального реформирования советских элит, как и общества в целом, будет очень длительной.
Борис Дубин пишет о России как «стране зрителей». В фокусе его внимания – «массовизация» российской аудитории, процесс подчинения ее вкусов, запросов и привычек давлению «масскульта» – как в культурном, так и в политическом отношении, – а также тесно связанный с этим процесс вытеснения телевидением других видов массовых коммуникаций (напомню, статья писалась в далеком 2001 г.). Дубин замечает, что не существует специализированных групп, которые бы «прорабатывали, оценивали, комментировали поток телевизионных сообщений в расчете на среднего зрителя», а значит, никто не тянет телевидение вверх с точки зрения культуры, и неизбежное выравнивание качества телепродукта происходит по нижнесреднему, а не по высокому или хотя бы среднему уровню. Автор уточняет, что западное общество строится на принципе индивидуации, а не массовизации, и именно индивидуация дает «элитообразующий импульс… и институтообразующее начало». Только человек индивидуалистичный в западном смысле может рационализировать свои действия, но такого человека наше телевидение не формирует. Процесс массовизации, резюмирует Дубин, это «процесс инволюционный. Он направлен против дифференциации и динамики, опирается на наиболее консервативные группы общества», на уравнительные смысловые ориентиры. Ожидать образования элиты современного типа в таком обществе не следует.
Изучение элиты – столь же важная, сколь и трудная часть социальных наук. Важная, поскольку именно элиты задают векторы развития для общества, формируют направления развития, задают нормативные образцы поведения, решают, «что такое хорошо и что такое плохо». Трудная, поскольку доступ ученых к представителям элит на порядок более сложен, чем к выходцам из низших и средних классов. Поэтому исследования элиты, основанные на эмпирических данных, весьма редки. Россия не исключение. Тем ценнее исследования, опирающиеся на хорошую базу. Именно ее в виде 326 интервью удалось – при помощи ВЦИОМ – создать коллективу Института общественного проектирования (ИНОП), задавшемуся целью понять основы мировоззрения и идеологии российских элит. Исследование было проведено в 2008 г., накануне смены президента и незадолго до объявленного Дмитрием Медведевым курса на «модернизацию» и «инновации». Но самое главное – до начала Великой рецессии, в высшей точке долговременного экономического подъема (1999–2008), равного которому с тех пор Россия уже не знала. Время оптимистов и глобалистов, время формирования национального потребительского рынка и «вставания с колен». Тогда почти всем – и в элитах, и в широких общественных слоях – казалось: нам все по плечу! Надо только правильно выбрать цели и средства до них дойти… Но уже на этом шаге начинались серьезные мировоззренческие и политические разногласия.