Неоконсервативная революция ценностей выглядит в таких условиях спасением, ибо «состояние российского этноса, характерное для периода 1980-1990-х годов, не позволяло ему… ответить на геополитические, цивилизационные и демографические вызовы нового века». Неоконсерваторы идут на смену поздне– и постсоветским либералам, отличаясь от них признанием роли традиционных ценностей (семьи, нации, государства). Это тоже модернисты, но умеренные, а не анархические, национальные, а не космополитические. В отличие от советских консерваторов, они вполне рациональны и воспринимают государство инструментально-как источник пользы, а не сакральную ценность, характеризуются социальным оптимизмом и высоким мнением о характерных чертах русской нации, симпатизируют православию, а не коммунизму. Неоконсервативная система ценностей уже стала основой для «постпереходного» (пореформенного) общества, и прежде всего ее разделяют не социальные аутсайдеры (они скорее привержены советскому консерватизму), а вполне адаптировавшиеся социальные слои. Политической базой возвышения Владимира Путина в конце 1990-х годов стал именно союз адаптированных слоев, тяжело перенесших дефолт 1998 г., с огромной неадаптированной и социально пассивной частью общества. Этот союз и сформировал общественный запрос, который оседлал новый лидер страны. Его имидж идеально соответствовал запросам неоконсерваторов: «ярко выраженный прагматик, обладающий весьма незначительной харизмой; скорее менеджер, „немец на хозяйстве“, чем народный вождь».
Социокультурный код пореформенного общества сильно отличается от того, что хотели бы видеть традиционные консерваторы: «ни родовое, ни репрессивное, ни сакральное начала не определяют больше характера российской культуры». После культурного раскола 1990-х (либералы-западники против советских консерваторов) наблюдается процесс гомогенизации общественных ценностей. Но идет он не на традиционной русской (дореволюционной) или советско-коммунистической основе, а на посттрадиционной, прагматичной и рациональной. Новое общество «менее энергично за счет размывания „коллективного бессознательного“, составляющего фундамент традиционных культур; неспособно хорошо воевать, особенно в войнах, требующих большого самопожертвования – и вообще не готово к мобилизационному поведению». Возможно, оно не породит и высокой культуры, скорее уж-массовую американского типа. В целом великие свершения и даже демократия западного типа – не для него. Дело в том, что «формирование современной нации, в которой утрата коллективного бессознательного замещается институтами современного (рационального) общества, не состоялось или происходит в ущербном виде. Национальный распад… породил своеобразный тип модернизации… на индивидуальном или локальном уровне, а общественная ткань, доставшаяся от традиционного общества, используется лишь как материал». Национальная идея нашего современника – это дача за глухим забором. Более крупные «модернизационные коконы» формируются на корпоративном уровне, в виде частных фирм и компаний, а также банд и мафии.
Более широкая модернизация в таких условиях «достижима лишь путем расширения границы отношений в корпорации», то есть превращения разобщенной нации в «государство-корпорацию», построенную на рациональной основе. «Гражданин страны должен чувствовать себя членом государства-корпорации, которое дает своим членам определенные преимущества и защиту». Это единственный возможный ответ на продемонстрированную нами как обществом в 1980-1990-е годы «неспособность выстраивать горизонтальные связи и формировать на их основе институты управления обществом, тем самым создавая новые традиции, замещающие коллективное бессознательное». Пока же «социальная ткань общества в целом оказывается совершенно бесхозной. И чем интенсивнее осуществляются такие точечные модернизации, тем интенсивнее разрушается общая социальная ткань». То есть модернизация идет весьма успешно, но лишь на частном и групповом уровне, разрушая национальную идентичность и единство страны. Отсюда не только высокие заборы наших дач, но и крайне короткий горизонт планирования (максимум – на жизнь одного поколения). И это «еще одно подтверждение того, что современное российское общество не представляет собой нацию с присущими ей интеграционными механизмами». Решить эту стратегическую задачу, вероятно, предстоит будущим поколениям россиян – если хватит исторического времени.