Лозунг о стабильности, прежде объединявший почти всех, выдыхался, на повестку дня выдвигалось развитие – а с ним и мучительные проблемы выбора пути. Размышляя над перспективами консолидации российской элиты вокруг программы развития страны, авторский коллектив ИНОП во главе с социологом Михаилом Тарусиным выделил две консенсусные ценности: демократия как форма государственной организации и частная собственность как основа экономики. А дальше начинались противоречия, связанные прежде всего не с идеологией, а с распределением реальной власти и влияния. Правящая элита вызывала критику и претензии со стороны всех остальных элитных групп своим нежеланием «делиться» полномочиями, ресурсами, постами, прислушиваться к чужому мнению. На одном полюсе оказались политические руководители страны и госчиновничество, на другом – оттесненные от власти элиты медиа, адвокатуры и НКО. Последние усматривали в нежелании властей делиться «угрозу демократии», о которой вдохновенно и рассказывали на всехуглах. Явно не была удовлетворена своим положением во властной иерархии и бизнес-элита, не говоря уже о творческой интеллигенции. Все это вело к гиперкритике в адрес властной элиты, тотальным обвинениям ее в коррумпированности, аморализме и некомпетентности.
Если же говорить об идейно-политической сфере, то российская элита в этот момент включала пять основных групп. Законодательный корпус и предпринимательский слой исповедовали преимущественно либерально-консервативные взгляды, медиаэлита и адвокатский корпус – лево-демократические, лидеры гражданского общества – либеральные. Религиозные лидеры и творческая интеллигенция придерживались преимущественно почвеннического направления. Чиновничество никакой особой идеологии не имело, пытаясь лавировать между всеми. Доминирующую роль играли либерально-консервативные идеи, ставшие, по сути, «мейнстримом официальной идеологии»: демократия, свобода от чрезмерного регулирования, державность, справедливость как законность. Этот коктейль, получивший с легкой руки Владислава Суркова название «суверенная демократия», поддерживали равным образом и политический класс, и крупный и средний бизнес – главные бенефициары тогдашнего государства. В других элитных группах отношение к нему варьировалось от прохладного (среди госчиновников и силовиков) до негативного (медиаэлита, адвокатура, некоммерческие организации). Особняком стояла группа почвенников, ориентированных на патриотизм, консерватизм и православие.
Точек расхождения у представителей столь разных течений была масса, но находились и общие почти для всех убеждения. К ним в тот момент относились взгляды на место России в мире. Характерный для 1990-х годов порыв «влиться в Запад и раствориться в нем» исчерпался, а курс на лобовое противостояние Западу еще не сформировался. Вместо того и другого элита разделяла ценности «многополярного мира», где нет одного гегемона, а Россия играет роль одного из полюсов. При этом желающих, чтобы наша страна заместила Америку в роли мирового гегемона, практически не было. Для того же, чтобы стать одним из полюсов, необходима не только сильная армия, но и решение внутренних социальных и экономических проблем. Агрессивность была не в почете, большинство опрошенных представителей элиты вообще высказывались против специальных усилий государства по повышению субъектности на мировой арене. По их мнению, это якобы должно произойти само собой, по мере обогащения и развития России в сочетании с миролюбивой политикой. Большое значение придавалось духовной стороне лидерства. И хотя почвенничество оставалось скорее маргинальным, «стихийное евразийство» встречалось весьма широко. Оно проявлялось в распространенных представлениях об «особой роли России», обусловленной ее положением между Западом и Востоком, о ее особой цивилизации и духовности.