Он проводил Людмилу в комнату и включил приглушенный свет. Людмила ахнула, хоть орхидеи и были для неё не в диковинку, настолько фантастическим было открывшееся ей зрелище, прежде всего по утонченности и гармонии. И белые бахромчатые звезды с разбросанными яркими пятнами, красными, рыжими, и желтыми — по всей видимости, результат скрещивания «олимпийского огня» с родственным видом более нежных тонов — и синеватые, как июньские сумерки, лелии с бледно-желтыми язычками пламени в горловинах, и группа «драгоценных орхидей» с их небольшими, неприметными, пока не разглядишь их изысканную красоту, цветками и особыми листьями, покрытыми фантастическим узором, который сравнивают то с серебряной инкрустацией, то с золотой вышивкой. В зависимости от того, как падал свет, отчетливей становилось различимо мерцание этих тонких линий, которые не смогла бы вывести ни одна золотошвея, их то золотой, то серебряный отлив, из их переплетения возникали самые невероятные сказочные образы и фигуры.
— Да… — только и смогла выдохнуть Людмила.
— Вон та «драгоценная орхидея» — это макомария, выведенная в прошлом веке знаменитым Вейчем, — кивнул Садовников. — Все её экземпляры давно погибли, и она считается утраченной, но мне удалось её восстановить, разгадав кой-какие секреты создания этого гибридного вида.
— Наверное, Курослепов многое готов отдать, чтобы этот уникальный экземпляр оказался у него, — заметила Людмила.
— Может, и продам ему, — пожал плечами Николай Михайлович. — А то ведь покоя не даст.
— И вам не жалко будет с этим расставаться?
— Я что-нибудь ещё придумаю…
— И подумать только, — Людмила продолжала любоваться открывшимся ей чудом, — что вы умудряетесь делать все это в домашних условиях, не имея тех возможностей и приспособлений, которыми оборудованы, наверно, оранжереи Курослепова.
Николай Михайлович рассмеялся.
— Точь-в-точь такой же вопрос задал мне и ваш «соперник» — тот парень, что приобретал орхидеи «мертвая голова». Очень интересовался особенностями устройства курослеповских оранжерей, а я ответил ему, что можно изобрести любые технические приспособления, но они не будут работать, если не приложишь свои собственные сердце, голову и руки. Хотя ряд ценных советов по устройству собственной оранжереи дал.
— Вы, наверно, не удержались, чтобы не польстить Курослепову, каким интересом и уважением, на грани с завистью, пользуются его оранжереи среди знатоков, — заметила Людмила.
— Боже упаси! — замахал руками Садовников. — При любом упоминании, что кто-то интересовался его оранжереями, он невесть что воображает! И так после этого ограбления ко мне приезжал начальник его охраны, Моховых — ну, тот, которого потом застрелили — и устраивал мне допрос с пристрастием, не было ли в последнее время каких-нибудь странных случаев. Если бы я заикнулся об этом парне, они бы наверняка на него подумали — ведь убили бы ещё сгоряча беднягу, это им как пить дать! Хотя, наверно, попить и не допросишься, если только Курослепов в тебе не заинтересован… Так что и вы молчите об этом покупателе, если встретитесь с Курослеповым.
— Не бойтесь, я не проговорюсь, — ответила Людмила. — Но, выходит, и вам в этом парне что-то показалось странным — раз вы предпочли о нем промолчать?
— Не то, чтоб странным, — ответил Садовников. — Он был каким-то торопыгой, все ему быстрее подавай. И чтобы растения были, готовые вот-вот зацвести. Я объяснял ему, что если он будет выращивать свои цветы из отделенных по ризоме псевдобульб или возьмет у меня «воздушных деток», то, хотя с цветением, возможно, придется ждать до года, растения приживутся намного надежней. Но он нет, ни в какую! Мол, у него не то, что года, у него и месяца нет… — Садовников с подозрением поглядел на Людмилу. — Вы, случаем, не их таких?
— Нет, — засмеялась Людмила. — Я вполне согласна на то, чтобы вы отделили мне несколько псевдобульб. Пусть все будет по науке. Я уже поняла, что лучше вам доверять. Беневоленцев сказал мне, что с вашим мнением считаются не только в России. Вроде, с вами недавно советовался какой-то крупнейший немецкий коллекционер, у которого, кажется, ещё в Варшаве есть оранжереи…
— Немецкий? — Садовников растерянно нахмурился. — Беневоленцев что-то напутал. В последнее время у меня был только один англичанин, но он никакого отношения к Варшаве не имеет.
— Может быть, это я что-то напутала, — сказала Людмила. — Беневоленцев рассказывал несколько сумбурно.
— Да, водится за ним такой грех, — кивнул Садовников.
