— «Литовец», — ответил Гитис.
Дверь отворилась, и приятели увидели человека чуть старше средних лет, по внешнему облику — явно северокавказского горца, с черными внимательными глазами, с аккуратно ухоженной бородой, в которой активно намечалась проседь.
— Тимур Хаджиевич? — осведомился Гитис.
— Он самый. А это кто с вами?
— Мой телохранитель, — ответил Гитис.
— Ну, это вы зря… — проворчал Зараев, при том, однако, посторонившись, чтобы пропустить их в квартиру. — Ведь дело у нас очень личное, щепетильное… Я-то, как видите, всю свою охрану отпустил на два часа. Хоть и верные люди, но чем меньше ушей может услышать, тем лучше.
— И не боялись её отпускать? — улыбнулся Гитис.
— Нисколько. А чего мне бояться? Они знают, кого я жду. Значит, если бы, вернувшись, они нашли меня мертвым, то открыли бы охоту на вас. И быстро бы вас настигли, где угодно вы спрячься, хоть в какой-нибудь Латинской Америке… Я полагал, что и вы это понимаете, и не станете совершать опрометчивых поступков.
— Да, но про меня-то никто не знает, что я поехал к вам, — возразил Гитис, пока Зараев, пропустив их в прихожую, тщательно запирал за ними дверь. — И потом, это не просто телохранитель. Это мой друг. У меня от него тайн нет, и я всегда полагался на него как на самого себя.
— Ну, ваше дело… — с сомнением обронил Зараев. — Прошу в кабинет.
Они прошли в просторный кабинет, казавшийся ещё больше из-за окна почти во всю стену, смотревшего на длинную и широкую лоджию. Внушительную часть кабинета занимал старинный письменный стол красного дерева — из тех столов, про которые говорят, «хоть на велосипеде катайся». Зараев уселся за этот стол, в красного же дерева кресло, и жестом предложил гостям сесть в два кресла напротив — современные и не такие шикарные, но все равно очень мягкие и удобные.
— Итак, — сказал он, — вас заинтересовало мое предложение, раз вы приехали?
— В принципе, да, — сказал Гитис. — Но хотелось бы конкретнее. Что вы имели в виду, говоря о вкладе, который дороже любых денег?
Зараев тонко улыбнулся.
— Я имел в виду то, что говорил. У меня есть человек в Париже, который готов выдать под мое предложение чек на любую сумму. До меня доходили слухи, что вы в свое время каким-то образом «дружили», — он интонацией подчеркнул это слово, — со спецслужбами, поэтому для вас не составит труда вывезти за границу то, что мы будем называть «моим вкладом». Это получится даже больше той суммы, которая вам нужна.
— А ваш интерес? — спросил Гитис. — Если фильм провалится — как я с вами рассчитаюсь?
— Ни один фильм не может провалиться настолько, чтобы совсем ничего не принести, — мягко проговорил Зараев. — И потом, насколько я знаю, в Европе и Америке можно застраховать фильм на случай неудачи. Если сборы от проката и продажи видеокассет окажутся ниже определенного уровня, то страховая компания выплатит вам компенсацию, так?
— Так, — кивнул Гитис.
— В свете всего этого, согласитесь, я вполне могу рассчитывать, что мои деньги ко мне вернутся.
— Даже без прибыли и без процента? — Гитис нахмурился.
— Моей прибылью, как и тем процентом, который вы мне уплатите, — так же мягко объяснил Зараев, — станет то, что деньги будут пропущены через производство фильма и осядут на моем счету, придя из чистого источника. Никто уже не сумеет проследить связь полученной мной суммы с продажей… скажем так, некоей редкости. Нет-нет, могу заверить вас, что эта редкость попала ко мне абсолютно законным путем, доставшись по наследству. Однако вокруг неё переплетено слишком много посторонних интересов, и мне бы не хотелось, чтобы пошел слух, будто это я её продал. Мне могут пожелать отомстить те, кто тоже готов сейчас выложить за неё любую сумму — но в чьи руки я не хочу её отдавать, по личным соображениям.
Гитис некоторое время молчал, обдумывая эту обтекаемую речь.
— Чтобы принять решение, мне нужно знать, что это за редкость, о которой вы говорите, — сказал он наконец.
— Это справедливо, — согласился Зараев. — Пожалуйста, можете посмотреть.
Он выдвинул ящик своего стола и извлек оттуда книгу в твердом кожаном переплете, потемневшем от времени.
