А в небольшой квартирке на окраине Москвы положил трубку мужчина, с которым говорил Янчаускас. Телефонный аппарат находился на убого обставленной кухне площадью чуть более пяти метров. Пластиковое покрытие кухонного стола было истерто и исцарапано, подвесные шкафчики — ободраны и в их углах обнажалась рыхлая основа ДСП, кафель над мойкой наполовину осыпался, старая газовая плита — вся в копоти. Немногим лучше, надо сказать, обстояло дело и в двух комнатенках, с их выцветшими и облезлыми обоями и самой необходимой мебелью производства семидесятых годов, когда мебель дешевых массовых выпусков уже перестали делать из дерева, но ещё не научились находить красоту в искусственных материалах.
Мужчина посмотрел на женщину, во время короткого разговора не отрывавшую от него задумчивых глаз — женщину, которая нашла его около пяти утра, через ряд подставных телефонных номеров и квартир, и с которой они вели с тех пор нескончаемую беседу. Он рассказал ей то, что не говорил никому, а она слушала и запоминала.
— Ну? — спросила она.
— Курослепов вот-вот клюнет. Ты должна драться из последних сил. Никакого «понарошку», понимаешь?
— Вполне. Ты повторил мне это уже раз десять. Не беспокойся, они дорого заплатят… прежде чем доберутся до цели.
— Лучше бы они добрались до неё уже во Франкфурте.
— Да, конечно, — кивнула она.
— Прости, — он провел рукой по лбу. — Прости, я устал. Может, поэтому и говорю лишнее — без конца талдычу одно и то же.
— Все нормально, — откликнулась она. — Лучше проговорить все мелочи, чем потом обжечься на пустяке.
— Да, на пустяке… Но ты не обожжешься, — он вздохнул, собираясь с силами. — Пора мне делать последний шаг.
В ответ на это она ничего не сказала, и он снял трубку с телефона.
— Алло! — проговорил он, набрав номер. — Курослепов? Твои псы обложили меня со всех сторон, но я все равно до тебя доберусь! Кто говорит? Тот человек, который прислал тебе пленочку. Знаешь, почему? Потому что одна из девочек на этой пленке — моя сестра. Ты умрешь, скотина, но перед смертью тебя ждет ещё несколько сюрпризов. Один из них — в доме напротив твоего, в мезонине. Ах, ты уже нашел? Молодец, умный! Но это тебе не особенно поможет. Я лично сидел за этим оптическим прицелом, если хочешь знать. Улавливаешь? Так вот, поскольку этот Терентьев жарко дышит мне в спину, я сообщаю тебе, что выхожу на финишную прямую. Он несется за мной — а я понесусь за тобой, и я всех опережу! Так что до встречи. Пока.
Беркутов положил трубку.
— Теперь тебе путь открыт, — сказал он. — Повернувшись ко мне лицом, он оголит тебе спину.
Она продолжала молчать.
— Ну! О чем ты думаешь? — поинтересовался он.
Она встала с шаткого табурета и, шагнув ему навстречу, взяла его руки в свои.
— Иди сюда, — спокойно проговорила она.
Он отшатнулся от неё как ошпаренный.
— Нет! Ты соображаешь, что делаешь?
— Вполне, — ответила она, с легким кивком. Она опять подошла вплотную, а ему некуда было пятиться — он оказался зажат в углу, между холодильником и стеной. Ручка холодильника впилась ему под лопатку, но он этого не замечал. А она ловко и деловито стала расстегивать его рубашку, начав с пуговицы под самым воротником.
— Ты пойми… — он задыхался, но не от возбуждения, а от болезненного спазма, перехватившего ему горло. — После того, что произошло… После того, как я столкнулся со всей этой мерзостью… Я не могу… Я два раза пытался остаться с женщиной… И оба раза передо мной вставала моя сестра, садящаяся верхом на Курослепова… И мне начинало казаться, что я превращаюсь в такое же животное, как и он… Мне хотелось раздавить себя, уничтожить… Только я начинал испытывать возбуждение, как мой член… Он начинал казаться мне пиявкой, наливающейся чужой кровью… И все… И всякое возбуждение проходило… Я сбегал, потому что… Потому что я начал понимать, почему церковь говорит про всякий секс как про стыд и грязь… Я больше не хотел вымарываться в этой грязи…
