— Я тоже, — сказала она. — Расстегнув предпоследнюю пуговицу и почти обнажив его торс, она легонько провела пальцем по его животу, от пупка вверх. Все его мускулы были напряжены, брюшной пресс казался каменным. — Я тоже… почти не могу. Ты думаешь, кто я? — её голос зазвучал приглушенно и вкрадчиво. — Обыкновенная провинциальная девчонка, воспитанная в «порядочной» семье, в те времена, когда «секса в Советском Союзе не было». У меня в подкорке засело отношение к нему как к чему-то стыдному и недопустимому. Поэтому я и использовала его в своей профессии. Может быть, мне надо было ощутить, что я нарушаю некое абсолютное табу, по сравнению с которым табу на убийство — сущий пустяк. Вспомни: насколько нам вдалбливали про недопустимость «распущенности», настолько же рьяно нам внушали, что убийство убийству — рознь. Что есть высший суд «пролетарской совести», так? Помню, как мне хотелось походить на героинь фильмов и повестей для подростков — на юных «железных» комсомолочек в кожаных куртках, которые без колебаний выхватывают наган, чтобы «пристрелить контру», и при этом — «выше любви»… Ведь все это было, да?.. И эта история, она вызывает во мне такое же омерзение, как в тебе… Но я знаю, что мне нужно это преодолеть… Чтобы жить дальше… Поэтому я прошу тебя — не ради тебя, а ради меня самой… Даже если все это будет чисто механическим, и не доставит удовольствия ни одному из нас… Мне это нужно, чтобы… Выйти из пике, в которое я вошла… Или, скорее, чтобы лопнул какой-то нарыв в душе… Я должна себе доказать, что могу пройти через это… Иначе я сгорю на первом же следующем деле… Понимаешь?
Кажется, он понял. Напряженности в нем стало меньше, он дышал теперь тише и ровней, будто поддавшись гипнотическому обаянию этого приглушенного голоса — даже вне смысла того, что она говорила. При том, что она находила единственные нужные слова…
Она расстегнула пуговицы на рукавах его рубашки, стянула с него рубашку, прижалась к нему, медленно-медленно провела языком по его шее, по его груди, быстро коснувшись обоих сосков, окруженных темными волосками.
— Ты соленый, — совсем тихо, но ещё не шепотом, произнесла она. — Мне хочется слизать тебя до основания, как коровы слизывают соль… Пойдем.
Она повлекла его в комнату, и он, опять-таки, не сопротивлялся.
— Ложись вот так, — велела она.
Он лег на живот, растянулся на широкой кровати. Она стала медленно раздеваться. Когда он пошевелил головой, пытаясь поглядеть, что она делает, она сказала:
— Лежи. И не оглядывайся. Просто лежи, закрыв глаза, и старайся ни о чем не думать.
Он послушно закрыл глаза, хотя ему, опустившему лицо в подушку, и так ничего не было видно.
Раздевшись, она села ему на поясницу и стала медленно массировать его спину, начав с плеч. Ее сильные ловкие пальцы мяли его кожу, проминали мускулы, стараясь нащупать точки наибольшего напряжения — этакие одеревенелые бугорки, которые должны были превратиться в мягкие и эластичные, прежде чем она повернет его лицом к себе. Иногда она приникала к нему, вытягивалась так, чтобы её грудь легко скользила по его спине, иногда опять выпрямлялась, крепче стискивая ноги, чтобы он полнее ощутил её плоть. Она работала вдумчиво и равномерно. Руки двигались сами по себе, а мыслями она была далеко — припоминала услышанное…
— …Мне надо было найти человека со старинным фолиантом… С фолиантом, посвященным алгебре и астрологии выведения растений, в том числе орхидей… Чтобы вывезти его из Чечни…
— Ты знал, как его искать?
— У меня были некоторые наводки. Но прежде всего мне нужно было уйти в бега, заручившись доверием чеченцев…
— Я так понимаю, тебе это удалось.
— Да. Все произошло даже лучше, чем я надеялся. То есть, не знаю, можно ли говорить про «лучше», после всего, что произошло. То есть, я бы все равно это сделал — и ушел бы в бега, сорвав задание. Я и так его сорвал, в каком-то смысле. Но я не мог иначе.
— То есть? Что произошло?
Он слегка застонал — то ли оттого, что она, припоминая эту часть его рассказа, слишком сильно стиснула его плечи, оставив на них ярко-красные отметины своих пальцев — то ли потому что он припоминал то же самое, синхронно с ней. А ведь для него эти воспоминания были ещё живее и мучительней.
